Герника 2008 №3

Юрий Зыцарь
Санкт-Петербург

Не раз и по разным поводам подчеркивалось уже, что язык басков является единственным живым и цельным ключом ко всем доисторическим глубинам Испании и Франции, вообще всей Западной Европы.

Не случайно один из испанских королей прошлого говорил баскам, что у них нет более благородной цели и задачи, чем сохранение своего языка.

Добавлю к этому, что и у европейских лингвистов нет более интересной задачи, чем реконструкция истории баскского языка, и что многие из них и сделали это своей жизненной целью.

Число таких лингвистов, правда, не так уж велико по сравнению с числом лингвистов других специальностей в той же Европе (то есть по сравнению с числом романистов, германистов, славистов и т.д.). Но это объясняется уже просто социальным престижем романских и других языков, как и количеством их носителей.

Но обратимся теперь к самой нашей теме.

Начало баскологических исследований у нас обычно связывается (и не без оснований) с именем Н.Я. Mappa, с его поездками к баскам в революционные времена, хотя должен сказать, что еще к 1911 г. относится отдельно изданное сочинение   (Тифлис, 38 с.) Л.М. Меликсет-Бекова «Родство грузин с испанцами по древним источникам», что, впрочем, даже рядом с марровскими сочинениями отдает некоторой затхлостью (1).

В 1987 г. в Тбилиси я переиздал несколько специально баскологических трудов Н.Я. Мappa (пять или шесть) отдельной книгой в издательстве «Мецниереба» (2), и это заслужило одобрение таких блестящих наших лингвистов, как Вяч.Вс. Иванов и Т.В. Гамкрелидзе.

Я понимал, однако, что это одобрение имеет под собой прежде всего антисталинское свободолюбие ученых и что мое издание является лишь каплей возвратной волны в  марровское море, поскольку я почти совершенно не затрагивал марровский рукописный архив – этот особый континент с его баскологическими островами. С другой стороны, продолжая размышлять над теми этимологиями Н.Я. Mappa, которые представлялись мне тогда наиболее удачными и даже почти доказательными, я начал вдруг понимать, насколько они в большинстве лишь приближаются к реальности, но вовсе не вскрывают ее, оказываясь в то же время результатом попадания в очень тонкие и соблазнительные ловушки.

Покажу это все на одном примере, который мог бы быть гораздо более убедительным, если бы у меня было место показать всю его этнографическую глубину. Н.Я. Маpp приводит гурийский этнографический глагол taburva, что означает якобы «класть деньги, подарок на голову умершего» во время прощания с покойным в его же доме. Такого рода интерпретацию или значение (а оно само еще крайне туманно и предположительно) Н.Я. Марр получает из элемента ⁺bur, которому он приписывает значение «голова» (по сходству с баск. bur-u «голова»), глаголизованному за счет элемента va: burva здесь по Марру – это как бы «оголавливать», то есть и «окружать голову», и «производить в ее отношении определенные религиозно-подарочные действия».

Но Давид Гоциридзе обратил мое внимание на то, что груз. burva означает просто «окружать», «вращать», а в части ta утрачен скорее всего согласный конца /-v/ от tav «голова», следовательно весь глагол означает «голову» (ta) «окружать» (burva), «обойти покойника, прощаясь с ним» без упоминания каких-либо денег или подарка или каких-либо действий над головой.

Это подтверждается и обильными этнографическими наблюдениями в деревне (при похоронах) моего друга и ученика Дж. Джинджихадзе, который констатирует окружающие покойника действия на столе в доме, затем при выносе гроба, затем на улице, а также у могилы (тоже с гробом в руках).

Отсюда видно, что Н.Я. Марр пытался обнаружить груз. ⁺bur «голова», идентичное баск. buru «голова», вовсе не там, где оно существовало в действительности в картвельских языках – например, в груз. bol-o «конец» (ср. хотя бы лат. caput «голова» и «конец»), да к тому же не видя и параллельного глобального корня ⁺stav/tav (груз. tavi) во многих языках мира, включая язык басков, то есть не видя парности этих корней как в баскском, так и в картвельских языках (3).

Обращение к баскологическому наследству Mappa требует, следовательно, гораздо больших уточнений и поправок, чем наши 1987 г. А в связи с этим должно быть вновь уточнено и его место в истории баскологии, в той, в частности, плеяде, к которой он несомненно принадлежал: Шухардт, Тромбетти, Уленбек и др.

Правда, вся эта группа отличалась тогда глубоким недостатком в своих баскологических сравнениях, недопустимым уже, например, в индоевропеистике, а именно: если в этой последней области в основе были древнеписьменные члены сравнения, как и выведение обязательных системных соответствий и т.д., то в рамках баскологии ошибочно считалось возможным проводить неограниченные сравнения, то есть сравнивать, опираясь только на сходство и различие слов и других членов сравнения, да при этом (что не менее важно) не пытаясь выискать или объяснить все то принципиальное, что в данном случае способно заменить наличие древних текстов и т.д.

Вообще говоря, подобные неограниченные сравнения тоже правомерны, но лишь как зондирующие или разведывательные, а между тем, вряд ли они осознавались их упомянутыми авторами как таковые, производясь к тому же в широком масштабе от Пиренеев до Гималаев и от Гималаев до Чукотки. А ведь эти сравнения или эти поиски составили целый этап в сложении баскологии, который никак нельзя сбрасывать со счета, этап, скажем, пионерский, если не относить такой термин ко временам и к работе Гумбольдта.

Был ли Н.Я. Марр более системен (системно ограничен) в своих сравнениях? Да, но мы увидим насколько. Мы увидим, как плохо ему это удавалось.

Средняя часть этого «пионерского» этапа приходится, пожалуй, на конец XIX века, часть XX, хотя Карл Боуда, если считать его также одним из этих великих «пионеров», мог бы и в полном XX веке еще считаться также нашим современником. Р. Лафона, которого я знал уже лично во время его приезда в Тбилиси, я не отношу уже к той же плеяде, а считаю родоначальником следующего (позитивного) этапа, наиболее ярко и богато представленного Л. Мичеленой. Мое уважение к Р. Лафону столь велико, что я перевел и выпустил (как составитель) в Тбилиси одну из его монографий (4). Характерным для Р. Лафона является также тот факт, что свои внешние сравнения для баскского языка он ограничивает кавказскими, а из них прежде всего картвельскими языками.

Мы рассказываем здесь, однако, не о французских или вообще западноевропейских баскологах, а о баскологах грузинских и русских.

Если грузинские ученые во главе с Н.Я. Марром обратились к баскскому языку по зову возможного родства этого языка с их собственными языками, то в России к тому первыми были профессионально призваны романисты, так как в известной (хотя и сугубо второй) степени баскский язык является еще и романским языком: более 2 тысяч лет пребывает он в центре латино-романского мира как уникальный «сродственник», сосед и свидетель, особенно ценный, когда дело касается определенной части гор этого мира, ср. хотя бы и в центре Иберийского п-ова горные цепи Орос-педа и Иду-беда, известные еще римлянам и еще В. Гумбольдтом в начале XIX века разъясненные с помощью баскского языка как букв. «телячья тропа», «воловья тропа» в виду баск. oros «телок, бычок» и idi «вол», плюс bide «дорога, тропа», где b- > p- перед /х/=/s/.

Впрочем, для того, чтобы воспользоваться свидетельствами баскского языка для истории (да и просто бытности) романских языков с их этнографическим окружением, далеко не хватило бы, однако, простого почитывания баскологической литературы и знакомства с новостями, которые она доставляет; тут нужно разбираться в баскологии, приближаясь в этом к специалисту, в чем образцом среди испанистов был великий Рамон Менендес Пидаль, а среди романистов – Г. Шухардт (5).

И полагаю, что таким же «оглядчивым» романистом еще задолго до написания своего «Очерка» по баскскому языку (6) стал и наш Владимир Федорович Шишмарев, укажу здесь для сведения один посвященный ему посмертный сборник: Актуальные проблемы советской романистики. Научная сессия, посвященная 100-летию со дня рождения лауреата Ленинской премии академика В.Ф. Шишмарева (1875-1975). Л., 1975.

Не говоря уже о всех его трудах по романским языкам, этим его очерком «Баскский язык», во-первых, открывается вся русская баскология, а, во-вторых, она почти и исчерпывается им; ничего другого у нас ведь нет как по цельности, так и по объему, по всеаспектности охваченного материала.

Начинается этот очерк с обстоятельного, насыщенного фактами и эрудированного рассказа об античных и более поздних исторических подступах к загадке басков и их языка (с. 1-7), после чего автор очерка обращается к марровскому подходу к этой загадке и к проблеме кавказо-баскского языкового родства (во времена Mappa у некоторых авторов и у самого Mappa этот подход или гипотеза именовалась теорией, отдельно или в рамках т. наз. яфетической теории). Здесь изложение тоже заключает, можно сказать, свой раздел (с. 8-11).

Учитывая всем известные обстоятельства, касающиеся Н.Я. Mappa, должен ли я, имеет ли для меня смысл (здесь, в свою очередь) останавливаться на данном разделе? Надеюсь показать, что мой читатель вовсе не посчитает это бесполезным.

В 50-е гг. после известной критики Mappa Сталиным и после смерти его самого я, будучи аспирантом баскологом В.Ф. Шишмарева, естественно, очень интересовался всем этим и надоедал Владимиру Федоровичу расспросами. Впрочем, думаю, что и он сам был к этой теме не безразличен. И вот главное, что я вынес и навсегда запомнил из его слов.

Ко времени написания в свою пору этого же раздела (а в Испании Бильбао стоял тогда тверже Мадрида, в нем встречались священники за республиканскими пулеметами, а во главе демократии была пламенная дочь шахтера-баска Д. Ибаррури) Владимир Федорович был крайне затруднен и озабочен необходимостью отражения у себя в очерке как раз указанной гипотезы кавказо-баскского родства (не говоря уже обо всей яфетической теории) – необходимостью, которая вовсе не вытекала из каких либо указаний или рекомендаций, но которую избежать было просто как-то неудобно, неприлично.

И вот, в связи с этим, Владимир Федорович поехал в Тбилиси за консультацией, и там нашел ученых, вполне достойных и знающих, вовсе не зависящих как-либо от Mappa, которые рассказали о тех звуковых сочетаниях, которыми обычно пользовался Н.Я. Марр для своих этимологии. И хотя Марр называл все их «яфетическими», то были просто кавказские (в основном картвельские) соотношения, давно уже известные картвелистам на многих примерах, в частности таково было главное из этих соотношений h<s=r/l.

Много лет спустя то же самое рассказывал и мне лично в Грузии акад. Ш.В. Дзидзигури, картвелист по специальности, в научном уровне которого и в совершенной честности никто никогда не сомневался.

Правда, по заявлениям всех тех же свидетелей Н.Я. Марр никогда не проявлял заботы о демонстрации этих соотношений на достаточном количестве примеров. И вот почему в «Очерке» В.Ф. Шишмарева (с. 8) баск. hil «луна»<⁺hir, ⁺her, соотнесенного с sel греческого слова sel-en-e «луна», является (почти) одиночным соответствующим примером и не выглядит убедительно. Но для проведения в жизнь и развития хотя бы одного этого сравнения В.Ф. Шишмарев каких-либо путей (марровских или своих) не видел, да и не считал для себя ни нужным, ни возможным эти пути искать.

В то же время он не мог, как он сам полагал, брать на себя роль судьи Мappa, – судьи положительного или отрицательного. И он не мог исключать, что у Mappa найдутся последователи, которые сумеют найти эти пути, разработать проблему и внести, таким образом, в науку очень, возможно, ценный вклад, чего нельзя ни отрицать, ни предсказать заранее. По этим причинам В.Ф. Шишмарев посчитал в свое время возможным включить указанный пример в свое отражение марровских исследований и всего его подхода, его, так сказать, стиля работы.

У Мappa вообще есть много других как бы брошенных на полпути сравнений. А с другой стороны, у него же иногда встречается нечто почти доработанное (хотя и беглое) и это производит пусть не вполне убедительное, но достаточно научное впечатление: ср. из «Очерков» же: баск. harr-i «камень» – др.-арм. kar-kar «куча камней», арм. qar «камень» – груз. koj «кремень», cван. kod «скала» и т.д. Особенно же впечатляют многие кавказо-баскские параллели в использовании слова «голова» для выражения возвратности (с. 11), а также общность названий мыши: баск. sаgu «мышь» – груз. tagu, негр. tak-i, арм. tak-en «мышь» (с. 9) (уже сама по себе подобная общность наводит на мысль об общем недавнем сельскохозяйственном прошлом этих этносов, сохранивших данные слова).

На тех же четырех страницах «Очерка» Шишмарева, правда, можно найти и нечто такое, о чем просто не хотелось бы и читать, включая и «яфетическое возвеличивание» самого Марра. Но в целом без этих четырех страниц данный очерк, на мой взгляд, все же выглядел бы несколько обедненным.

Все дальнейшие пути науки о языке басков переплетаются у нас, а затем и в Грузии с моей биографией, к которой я поэтому и должен здесь обратиться.

В 1950 г. у академика Г.В. Степанова (моего первого учителя и великого друга) я заканчиваю в Ленинграде отделение испанской филологии (французский язык все эти годы изучал параллельно экстерном) и на год остаюсь преподавателем на том же отделении. В течение этого же года выступаю с докладом и консультируюсь по языку басков у академика В.Ф. Шишмарева в Академии наук, сдаю кандидатские экзамены, а в 1951 г. поступаю в аспирантуру к Шишмареву же, которую заканчиваю в 1955 г. защитой: «Соотношение исконного и романского элементов в языке басков» (450 с.). Сталинская критика марризма была на тот момент еще настолько свежа, что возможность баско-кавказского родства, допущенная мной в кандидатской диссертации очень робко и только для очень отдаленного будущего, существенно осложнила мою защиту и если не поставила ее под вопрос, то скорее из-за положительного отзыва руководителя и благодаря оппонентам Степанову и Десницкой. Попытка же подкрепить свои доводы юмором (есть дескать марристы, а есть шиш-марристы) была встречена скорее как неуместная вольность.
Голосовали, однако, единодушно за.
По семейным обстоятельствам (рождение ребенка) ухожу после защиты в высшую школу на первое подвернувшееся место, которым оказывается Орловский пединститут, см. опубликованное здесь (9). В 1960 г. меня направляют во Вьетнам преподавать русский язык в Ханое, откуда через год возвращаюсь с орденом и переезжаю в Самару поближе к престарелым родителям. Здесь моя работа заведующим кафедрой иностранных языков заканчивается по смерти родителей в 1976 г. и после выпуска мной монографии методического содержания и сборника со статьей (10) и с соавторством еще в некоторых статьях.

К 1975 г. относится появление статьи Т.А. Бородиной о языке басков (11), но еще в 1965 г. вышла работа Ю.В. Ивановой (12) и возникла моя дружба с группой московских этнографов, включая ту же незабвенную Иванову, и под их влиянием начинается ряд важных событий в моей московской и даже испанской жизни. В 1964 г. я участвую в Конгрессе этнографов в Москве (13), где знакомлюсь с Й. Губшмидом (14), с легендарным П. Боском Жимперой и поразительным грузином Г. Мачавариани. Последний вскоре умер, но его сын стал впоследствии моим первым аспирантом в Грузии.
В январе 1966 г. я выступал с докладом в Институте истории Академии наук в Москве (по проблеме сохранения баскского языка) в секторе И. Майского в присутствии московских эмигрантов басков и испанцев, и писателя-журналиста А.В. Кикнадзе. Той же зимой 1966 г. с другим докладом меня заслушивает в Москве испанское землячество в присутствии Д. Ибаррури, которая затем беседует со мной лично и оставляет мне свой автограф.
В мае 1966 г. материал (Н. Садомской) о моем первом докладе печатается в Париже в журнале басков-эмигрантов «Аррагоа» (15), а в 1974 г. – в Мадриде в журнале «Sancho el Sabio» (16).
Помнится, через тот же «Аррагоа» и в то же время возникает и мой письменный контакт исключительного значения с крупнейшим баскологом Л. Мичеленой, которого я считаю своим учителем (научным руководителем), хотя и заочным (третьим после Степанова и Шишмарева), притом учителем не исторического, а современного языка басков.

С другой стороны, в это же время начинался крайне неприятный для меня политический розыгрыш баскской карты. То было, действительно, время близкого конца каудильо: ожидалось широкая демократизация Испании со свободами особенно для баскской национальности.

С моей углубленностью в науку и вечной беспартийностью я и не помышлял ни о чем подобном. Вдруг последовал после указанных докладов вызов в ЦК для «знакомства». И при всей его оказавшейся беспредметности этот вызов показался мне в такой же степени странным, в какой и не случайным: он меня как-то насторожил. За этим последовал нажим на меня со стороны большой прессы с требованиями написать о родстве басков с грузинами. Я написал, но вместо ожидаемых победных криков у меня получилась статья («Диалог находок и утрат»), в которой я показывал всю сложность проблемы и отдаленность будущих ее возможностей.

А между тем (в связи, очевидно, с предстоящими событиями) в Испании наш ЦК завязывал всевозможные контакты в частности с басками, и при этом, оказывается, не нашел ничего лучшего, чем привлечь через прессу недоказанную гипотезу кавказо-баскского родства, которая к тому же была только что дискредитирована в связи с разгромом Mappa. Вопреки науке газетчики начали воскрешать едва (только что) почившего Mappa, а главное – выдавать ту же гипотезу за нечто вполне реальное, хотя и «занюханное» учеными. И в газетах подавалось все это так, что стоит баску встретиться с грузином, как они сразу же найдут многие общие слова, начиная с простейших, например с первых числительных.
В это время в Испании, в местах, не очень близких к баскам, были раскопаны некие древние надписи. И у нас в газетах стали писать, что эти надписи читаются с помощью грузинского языка и т.п. В действительности, в этих надписях учеными сразу же был установлен язык, близкий к ирландскому и другим кельтским. Для испанских ученых я поэтому стал предметом потехи, козлом отпущения (если не просто козлом), ибо я один представлял баскологию в СССР и считалось, что без меня эти сочинения в газетах не обошлись.
Крутые «приветствия» ожидали меня в связи со всем этим на ближайшем Конгрессе баскологов в Бильбао, но Л. Мичелена уже знал меня, хотя и заочно, и ограждал заочно же всем своим авторитетом. Так что, когда я в конечном счете попал в Бильбао, то мне не очень досталось на орехи по вине наших газетчиков: всего, скажем, пара ехидных вопросов – пара зуботычин от наиболее злопамятных знатоков и любителей газетной словесности.
Должен сказать, что первая, так сказать «застрельная» из упомянутых статей в газетах «Баски, откуда они?» Александра Кикнадзе, написанная не просто интересно, но даже талантливо (как и целый ряд его последующих беллетристических произведений), была затем перепечатана в Грузии, в Абхазии и даже в журнале «Аррагоа» (15, с. 96 сл.). (Обо мне лично см. (17)).

Однако в дальнейшем грузинская и вообще кавказская пресса относилась ко всему этому более чем прохладно. И грузинское руководство во главе с Э. Шеварднадзе сразу поняло, что все это дело есть дело науки, и науки вовсе не оперативной, следовательно и научное руководство в Тбилиси может или должно не спеша использовать возникающие возможности и обзавестись для начала каким-то, скажем, количеством аспирантов и вообще изучающих данную проблему, а если удастся, то и учителей языка басков для этих аспирантов.

Ректор Тбилисского университета поручил это дело у себя заведующему основной языковой кафедрой академику Шота Дзидзигури, а академик Робакидзе, как главный этнограф Грузии, тоже обзавелся аспирантом по этнографии басков, но только одним.

Ш.В. Дзидзигури, узнав о моем существовании в Куйбышеве-Самаре (куда, как я уже говорил, ко мне приезжали на консультации люди из Тбилиси и вообще с Кавказа) пригласил меня к себе на работу на свою кафедру, а я с благословения Г.В. Степанова это приглашение принял и переехал в 1976 г. в Тбилиси. Здесь меня ожидало преподавание языка басков группе аспирантов и руководство ими в их работе над диссертациями, а также контакты с учеными по моей специальности из Испании и других стран. Первым из таких ученых был баск Шабьер Кинтана, затем знаменитый Антонио Товар с семьей и др. Первый из них, приезжая часто, стал как бы нашим куратором от Страны Басков.

И позволю себе похвастаться, что не было ни одного ученого гостя, который не доверил бы мне лично неподготовленный перевод его публичной или любой другой лекции, даже знаменитый А. Товар.

Некий конфуз или казус возник у меня только с послом Испании баскского происхождения, который также почтил нас своим присутствием и лично со всем своим эскортом пришел в кабинет Ш. Дзидзигури.

Согласно протоколу разговор должен был идти только на двух языках: испанском и грузинском – с двумя переводчиками для этого. И в частности, сказав, что он происходит из долины Бастан, посол спросил всех, знает ли кто-либо эту долину – вопрос, на который никто не выразил желания ответить. Спасая положение, я по-русски сказал протоколисту, что я могу ответить на этот вопрос по-русски или по-испански, но не говорю по-грузински.

Это было бы нарушением протокола и привело окружающих грузин в тихий ужас. Однако протоколист оказался покладистым парнем и говорит мне по-русски: «крой прямо по-испански, раз ты его знаешь, а вот этот (он указал на одного из переводчиков) переведет на грузинский, чтобы хозяева не журились». Вот каким образом вместо обратного перевода был изобретен «обратный протокол».

Но главное состояло в том, что посол остался очень доволен знанием на Кавказе его родины – долины Бастан.

Еще в 60-х гг. в Самаре из ответов Л. Мичелены на мои бесконечные вопросы я вывел, что в строе языка басков, как и в любом эргативном строе, нет и не может быть пассивного залога как такового, как залога наших аккузативных языков (а если на его месте нечто все же имеется, то оно качественно иное). С полного одобрения Г.В. Степанова я это впоследствии изложил в (18) (возражение в (19) не может быть принято, поскольку оно является бездоказательным). Этим мной было положено начало моему же изучению эргативного прошлого языка басков.

И вот, далее, наступил наконец 1980 г. – год моего первого и последнего выезда в Испанию и Страну Басков, а также год первого конгресса баскологов; наконец, и это наиболее важно – год моей первой и последней личной встречи с Л. Мичеленой. Обращаясь сейчас к этому году, я прежде всего укажу, однако, на наши отчеты о том же конгрессе (20-22) с повторением на одном из сборов в Москве в 1983 г., cfr. (23).

Но в общем-то Бильбао, Бильбао! Даешь Бильбао! Позвольте, какое же там к свиньям Бильбао, а Москва?! Ведь в Москве-то еще никто и ничего не согласовывал! Вот тебе и Бильбао, вот тебе и кровное родство!

Кстати, о кровном родстве. У басков с западными грузинами оно является доказанным антропологическим фактом, и по нему нет у баска никого ближе западного грузина (не только группы, вся структура крови одна и та же). Казалось бы, чего же тут еще искать? За стол, генацвале, за стол:

«Самозванцев нам не надо! Тамадой будем мы!» Но эти проклятые антропологи говорят: «А как же дравиды и вообще Южная Индия? У них-то ведь та же кровь! А как же языковое родство? Почему оно либо не доказано, либо его нет?». – И вот, в итоге, завидев антрополога с его шприцем и вообще с измерителями крови, бедный современный баск горестно отворачивается и еще более горестно плюется.

А ведь он, как и грузин, прямо тоскует по братственному народу. Его просто обуревает чувство исторического одиночества, чего нам знать, к счастью, не дано и понять не можно. Я Вам объясню его на следующем примере. До революции черногорцев иронически спрашивали (зная, что их всего 300 тыс.): «Сколько вас?». Но черногорцы с величайшим торжеством отвечали: «Нас вместе с русскими 300 миллионов!». И даже сейчас, даже сербы, вероятно, могут так ответить.

В грузинских деревнях, узнав на митинге, что перед ними баск, трогательные старушки слезно обнимали Шабьера Кинтану: «Ты наш! Да как же ты на нас-то похожий, братик дзмо!». А старики говорили мне: «Ты нам брата привел, клянусь, генацвале, давно потерянного брата!».

Я же, не зная что сказать, только кивал в обе стороны, предъявляя свою простецкую «рязанскую» физиономию, и мне казалось, что я тоже уже нахожусь в какой-то вовсе не чужой семье и сижу уже за столом в качестве тамады-самозванца. Положение осложнялось еще тем, что крестьяне из-за меня говорили по-русски и обращались только ко мне, тогда как крайне взволнованный Кинтана, временами перестававший почему-то меня понимать, умел уже и хотел говорить на грузинском языке, а по-русски еще не знал ни слова.

Или вот Вам еще не выдуманный и невыразимый казус. В одной уже тепленькой мужской грузинской компании, где я устал уже отвечать на вопросы типа «чем отличается баск от грузина», мне взбрело в голову потрогать у присутствующих виски, чему у басков соответствует тест «выступающего виска» или «выступа на виске» (sien abultada). К своему крайнему удивлению я обнаружил в ряде случаев вместо височного выступа височную шишку. Но, будучи в растерянности, сообщал каждому из тестуемых, что у него есть-таки «признаки баска», приводя этим всю компанию в неописуемый восторг. Между тем, стали попадаться случаи сомнительные: то ли есть выступ, то ли нет, то ли тут перед тобой шишка, то ли опять-таки выступ (а надо сказать, что до того случая ни одного антропологического «действа» никогда я в жизни не производил).

Наконец, оказывается передо крайне выразительный и спокойный человек, и к тому же почти трезвый. Не найдя у него никаких признаков того, другого или даже третьего, я так прямо и говорю: «Тут ничего нет. Ровно. Все абсолютно ровно».

Человек опешил. «Да как же так, – говорит, – ведь я же из Гори! Гориец я, и все мои предки оттуда. А горийцы — мы же самый коренной народ, коренные грузины!»

Не нашлось у меня что сказать человеку. А ведь Гори-то вовсе не западная Грузия, а центральная в восточной части. Она там стоит, где больше всего проливалось грузинской крови. И уж его-то предкам, коренные они или нет, но их земля им досталась не даром.

Вот и рассуди тут, кто более коренной.

(1) Меликсет-Беков Л. М. Родство грузин с испанцами по древним источникам. Тифлис, 1911.
(2) Марр H.Я. Баскско-кавказские лексические параллели. Тбилиси, 1987.
(3) См. Zytsar Yu. Sobre el origen de ciertos terminos somaticos del Euskara (cara y otros) // Fontes Lingv? Vasconum. 93. 2003. Pamplona. P. 309-328. На рус. яз. см.: Зыцарь Ю.В. К происхождению некоторых соматических терминов языка басков (лицо и др.) // Kartvelian heritage. VII. Kutaisi, 2003. C. 146-171 (Глубоко благодарен Т. Путкарадзе за это издание. Еще одно, касающееся вопроса, настолько страдает печатными дефектами, что его можно считать полностью уничтоженный).
(4) Лафон Р. Система баскского глагола. Тбилиси, 1984.
(5) Шухардт Г. Баскский язык и языкознание // Шухардт Г. Избранные статьи по языкознанию. М., 1950. С. 141-173.
(6) Шишмарев В.Ф. Очерки по истории языков Испании. М.-Л., 1941. Здесь очерк первый «Баскский язык», с. 1-46. Аналогичным образом основополагающими для современной испанистики являются труды акад. Г.В. Степанова, которого мы поэтому считаем нашим первым профессиональным испанистом, ср. ниже (7).
(7) Зыцарь Ю.В. Первый испанист России // Res philologica. II. СПб., 2001. С. 12-22.
(8) Зыцарь Ю.В. О родстве баскского языка с кавказскими // Вопросы языкознания. 1955. № 5. С. 52-64.
(9) Зыцарь Ю.В. Проблема языка басков в свете ее истории // Ученые записки Орловского государственного педагогического института. Т. XIII. Кафедра русского языка. Вып. V. Орел, 1958. С. 3-55.
(10) Зыцарь Ю.В. Пиренейские этимологии // Структурно-семантические исследования на материале западных языков. Куйбышев, 1974. С. 305-323. Ср. здесь же мое соавторство в некоторых других статьях.
(11) Бородина Н.А. Новое в изучении баскского языка // Актуальные проблемы советской романистики. Л., 1975. С. 14-18.
(12) Иванова Ю.В. Баски // Народы Зарубежной Европы / Под ред. С. А. Токарева, В. И. Козлова, О. А. Ганцкой. Т. II. М., 1965, в разделе «Испания»: с. 498-513.
(13) Зыцарь Ю.В. Участие в дискуссии // VII Международный конгресс антропологических и этнографических наук. Москва (3-10 августа 1964 г.). Т. V. М., 1970. С. 799-808.
(14) Зыцарь Ю.В. Рецензия на кн.: J. Hubschmid. Schlauche und Fasser. Bern, 1955 // Вопросы языкознания. 1968. № 2. C. 157-158.
(15) Sadomskaya N. Los problemas de la historia vasca se discuten en la URSS // Arragoa. Revista vasca de cultura y politica. 1966. № 4. P. 90-95.
(16) de Aranegui M. Conservacion y supervivencia de los idiomas // Boletin Sancho el Sabio. T. 18 (1974). P. 411-421.
(17) Кондратов О. Сквозь тьму тысячелетий // Волжская Коммуна от 09.06.1968 г.
(18) Зыцарь Ю.В. О так называемом эргативном пассиве // Известия АН ГССР. 1977. № 2. С. 106-111. Испанский перевод: Zytsar Yu.Vl. Sobre el pasivo del verbo vasco // Euskera. 22. 1977. Bilbao. P. 477-498. Повторно: Zytsar Yu.Vl. Sobre el pasivo del verbo vasco // Fontes Lingv? Vasconum. 28. 1978. Pamplona. P. 5-22.
(19) Rebuschi G. Structure de l’enonce en basque. Paris-Nancy, 1982.
(20) Дзидзигури Ш., Зыцарь Ю. «Бильбао-Тбилиси» // Литературная Грузия. 1981. № 7. С. 182-217.
(21) Зыцарь Ю. Введение в баскскую современность (о состоянии языка и культуры) // Литературная Грузия. 1980. № 2. С. 192-216.
(22) Зыцарь Ю.В. О современном состоянии языка и культуры басков // Iberica. Культура народов Пиренейского полуострова / Отв. ред. Г. В. Степанов. Л., 1983. С. 174-195.
(23) Zytsar Yu. El Pais Vasco en la herencia de una escritora rusa del s. XIX // IX Congreso de Estudios Vascos. Antecedentes proximos de la sociedad vasca actual: siglos XVIII y XIX. Bilbao, 1983. San Sebastian, 1984. P. 537-539. Девятый Конгресс, о котором идет здесь речь, собран не Академией баскского языка купно с правительством, а одним из обществ, наиболее известным. Так как принять приглашение этого общества я не смог, мной и был направлен туда этот доклад или сообщение.