Герника 2008 №8

Юрий Зыцарь
Санкт-Петербург

Кольдо (Луис) Мичелена, легендарный баск и крупнейший мировой ученый-басколог минувшего XX века именно как ученый с его трудами, деятельностью и биографией отражался, в частности, и в моих предыдущих описаниях. А между тем, сама его жизнь независимо от науки есть явление героически необычайное, нечто такое, что не может письменно замалчиваться и о чем я тоже не имею права не написать. Собственно, героика-то и нечто легендарное не просто ощутимы, но и бросаются в глаза уже в научной жизни К. Мичелены, как бы соревнуясь с его вненаучной биографией (к тому же с трудом отделимой). Достаточно, в самом деле, сказать, что Мичелена внес решающий вклад в научную подготовку большинства современных баскологов-компаративистов во всех странах мира, где они есть, включая и нашу (поскольку первый советский и русский басколог-профессионал, пишущий эти строки, тоже является заочным воспитанником К. Мичелены — см. ниже): речь при этом идет о японцах и американцах, ирландцах, немцах, бретонцах, англичанах, поляках, аргентинцах и шведах, голландцах и мексиканцах и т.д.

Невосполнимая пустота в баскологической науке после и в результате смерти К. Мичелены образовалась также и потому, что он был на целую голову выше любого из современных баскологов. Более того: как это ни поразительно и как ни трудно в это поверить, между любым самым лучшим, самым талантливым из нас с одной стороны, и К.Мичеленой — с другой, существует настоящий разрыв (в том же смысле), если не сказать — пропасть; настолько высок был его талант и его научный уровень.

В своей работе по организации и созданию в таком масштабе новейшей баскологической науки К. Мичелена последовательно продолжал ту линию, которая была начата и утверждалась им раньше — всей его предыдущей жизнью, и если это была линия такого беззаветного, такого яркого и пламенного интернационализма, если одновременно он стал таким недосягаемо высоким исследователем родного языка — одного из сложнейших, если не самого сложного в мире — то это произошло, конечно, лишь потому, что он без памяти любил прежде всего собственную свою страну — этот каменистый, крохотный, пасторальный, пронизанный всеми штормами Бискайи уголок Запада, которому, не колеблясь, отдал без остатка жизнь.

Произошло это все, конечно, еще и потому, что сам К. Мичелена был Человек с самой большой буквы, я сказал бы — с двух больших букв, так как самая его жизнь представляет собой соединение двух (если не более) подвижнических жизней, из которых одна принадлежит прошедшему всё героическому антифашисту, а другая — не менее легендарному ученому-баскологу, руководителю интернациональной науки о родном языке и самоотверженному руководителю языковой революции в своей стране, и любой из этих двух (если не трех) жизней с лихвой хватило бы на десяток других биографий, вполне содержательных и достойных.

Его жизнь антифранкиста начинается 18 июля 1936 года — в день франкистского мятежа, за чем следуют: год фронта, где Кольдо в республиканском ополчении басков проходит путь от солдата до выбранного командира роты и назначенного политрука; два года тюрьмы в качестве приговоренного к смерти при постоянных пытках и казнях на его глазах таких же приговоренных товарищей; отмена первого приговора и три с половиной года тюрем с приговором «30 лет заключения»; первое освобождение и три с половиной года подпольной антифранкистской работы на свободе; второй арест и еще два года тюрем, из них первые 16 месяцев — в голом ожидании, без следствия и суда; второе освобождение и еще несколько лет подпольной работы на свободе — с переходом на легальное положение после конца франкизма. Все это началось для него в возрасте 20 лет и окончилось примерно к его 50 годам. (Ко второй его жизни, по своему не менее поразительной, мы обратимся несколько позже)...

Родился он 20 августа 1915 года в Рентерии, одном из городков Гипускоа недалеко от Сан-Себастьяна); здесь, в Рентерии, стоит до сих пор сохраняемый родственниками дом его родителей и сюда он всегда возвращался из всех своих странствий-мытарств, да и вообще при малейшей к тому возможности (на каникулы и т.п.), и сюда же обычно приходила к нему иностранная корреспонденция.
Отец его (давший ему первую часть фамилии — Мичелена), испанский баск и горняк в юности, был в Рентерии корзинщиком, мать (Элиссальт) происходила из семьи ткача, французского баска, переехавшего (из Ceн-Жан-де-Люса) в Рентерию, поскольку этот городок (6-9 тысяч в те времена) был, по выражению Кольдо, «гипускоанским Манчестером». Родители Кольдо, как и большинство их соотечественников, не читали и не писали по-баскски, но дома говорили они только на этом языке и были твердо убеждены, что для всякого баска есть только одна дорога — к утверждению своей национальной независимости.
В доме висел портрет Сабино Араны — основоположника баскского национального движения, и самое имя «Кольдо» было взято его родителями из своего рода календарных «святцев», составленных тем же Сабино Араной. (Самим же Араной это имя «Кольдо» было придумано как переделка на баскский манер германского имени Хлодвиг, к которому в романском мире восходят «Людовик, Людвиг, Луи, Луис» и т.п.: вот почему сам Кольдо Мичелена позже, когда он во франкистской Испании не мог употреблять свое данное ему родителями имя, называл себя его испанским вариантом «Луис», и все основные его труды вышли как труды именно Луиса Мичелена).

Первым приобщением к грамоте, к чтению и письму на родном языке Кольдо был обязан длительной болезни (так называемой «белой опухоли» на ноге), которая заставила его читать лежа — в частности, такие периодические издания, как газета «Zeruko Argia» («Небесный свет»). Болезнь свалила его уже после того, как он в возрасте 5 лет начал ходить в школу и научился испанской грамоте. Регулярно он начинает посещать colegio только с восьми лет, в его десять лет его матери удается добиться для него благотворительного места в одной из специальных школ Сан-Себастьяна, которую он впоследствии и оканчивает (со степенью бакалавра), но только по счастливой случайности, так как отца его прежде парализовало, а найти работу в стране после кризиса 1929 года было исключительно сложно. Однако для Кольдо работа все же по счастью нашлась, и благодаря этому, совмещая ее с учебой, он и получил свое первое (среднее) образование. С первого же класса начальной школы, еще малышом, Кольдо на какое-то время перестает говорить на родном языке не только в школе, но и с товарищами на улице, так что устная практика родной речи сводится для него в это время к домашней сфере (все это, видимо, из-за той атмосферы, которая окружала баскский язык в рентерийской школе). Так, еще в раннем детстве книжное знание родной речи соединяется у Кольдо с пробелами устного владения ею. Зато Кольдо рано становится (в той, правда, мере, в какой этому не мешала его болезнь) посетителем баскских театров, в особенности развлекательного Саски-Наски, и конечно, также посетителем берцоларных импровизаций (1). К счастью, в Сан-Себастьяне, где он учился после Рентерии, баскский язык в те времена вовсе не изгонялся и не был чем-то зазорным: наоборот, говорить на нем, и говорить хорошо, было здесь модно, считалось элегантным в самых культурных и состоятельных семьях, хотя, разумеется, не со всеми и не на всякую тему. Правда, и в Рентерии именно Кольдо вел, например, протоколы заседаний на баскском языке в одной из юношеских организаций (Бацоки), куда он вступает в 15 лет, поступая в это же время на одну из фабрик, где он работает без, так сказать, отрыва от своей школы.

В год окончания последней его все более притягивает к себе национальное движение (me senti nacionalista) (2), и в 18 лет он вступает сначала в Баскскую национальную партию (Partido Nacionalista Vasco), затем в Солидарность баскских рабочих (Solidaridad de Trabajadores Vascos), сокращенно Соли, с чего начинается его почти пожизненная политическая работа.

Вскоре после 18 июля 1936 года (начала мятежа) вместе с ополченцами из Рентерии Кольдо уходит из отцовского дома, чтобы вернуться сюда лишь через семь лет, в свои уже 27, и, вернувшись, услышать от потрясенной матери только одну баскскую фразу: «Ze, etorri ahal zara?», «Неужели пришел?». Почти все офицеры баскского ополчения, особенно же политруки из «красно-автономистов», к этому времени были давно уже казнены, и за плечами у Кольдо пролегли все круги тюремного ада.
Этому аду в книге Ибарсабаля, на которую более всего опирается наш очерк (а она состоит из 200 страниц и вся представляет собой по форме интервью с Кольдо), посвящены целые главы, не считая частей и фрагментов, но на протяжении всех этих глав лишь два-три раза в своих воспоминаниях Кольдо касается личных переживаний в тюрьме, рассказывая о том, как ломали самых крепких людей, и признаваясь, что этого он по-настоящему боялся. (Тем не менее, как мы знаем, и это не остановило его перед продолжением борьбы сразу после первого заключения).

Но что же и как же отвечает он на все остальные вопросы Ибарсабаля на ту же тему? Например, так:

Ибарсабаль: — Кольдо, чему ты все же обязан тем, что тебя не расстреляли?

— Да я ж невезучий, ты что, не знаешь?

— Да, да, да. А что ты бы хотел: невезучих приканчивать? Это, брат, было бы, знаешь, уж слишком гнусно.

Ибарсабаль: —  Хорошо. Тогда я ставлю вопрос несколько иначе — о всех «замороженных приговорах» — о всей этой группе приговоренных к смерти, куда ты столько лет входил. Благодаря чему или кому же все-таки с этим затормозили?

— О, как я хотел бы обьявить тебе во всеуслышание, дорогой мой, что это произошло благодаря гуманнейшему правительству его королевского величества короля Великобритании. Но... Так вот нет же, как бы не так! Увы! Без всяких правительств обыкновенное наше подполье так уж устроило, что перед Чиано был поставлен вопрос о соблюдении итальянцами одного из пактов о военнопленных (ведь мою часть взяли-то итальянцы в плен). Но, конечно, может быть, тут проявилось и великодушие нашего же каудильо, как знать? Ведь оно всем известно, не так ли?»

Независимо от каких-либо книг, мне известно также, что на частый и, по-видимому, не очень тактичный (более того — глуповатый) вопрос, трудно ли было жить два года под смертным приговором и как вообще оказалось возможным это выдержать, Кольдо либо совсем не отвечал, либо отвечал в том духе, что «попробуйте сами — тогда узнаете» или: «зато потом все стало легко и даже приятно».

— Позвольте, как так «легко»? Как «приятно»? Когда «потом»? Ведь над Вами же приговор этот висел два года? И его же откладывали всё — на неопределенный срок?

— А что такое и сама жизнь, — в свою очередь спрашивал Кольдо, — как не приговор, отложенный как раз на неопределенный срок?

Печатно, устно, в дружеской компании и официально (если только к Кольдо вообще применимо это слово «официально»), во всякого рода публичных выступлениях, лекциях и научных докладах, вообще везде, везде Кольдо, по-моему, никогда не упустил ни одного случая, чтобы не пройтись с приятцей по поводу своего «особого» или «обширного» опыта общения с «нашими трибуналами». Но и вне каких-либо выступлений, со всеми абсолютно он стремился этим опытом поделиться, хотя вовсе не все проявляли к тому особенно прыткий интерес. Некоторые кисло как-то к этому относились. А зря; от чего, как говорится, не зарекайся...

В одном из писем ко мне, касаясь моего беспокойства по поводу его неспокойствия по какому-то поводу (не помню уж, по какому), он урезонивал меня, говоря: «Но разве не знаете Вы, какой я спокойный человек? Я заряжен, загружен, задушен спокойствием под завязку. Я им залит, как цистерна». И это тоже, как вы понимаете, был намек на тот же «опыт общения».

Вместе с тем, делясь так широко этим опытом, Кольдо никоим образом не казался и еще менее хотел казаться героем. Наоборот, всегда у всех на виду прежде всего почему-то оказывались его недостатки, которых он никогда не стеснялся и не пытался скрывать, и происходило это как-то невольно, я думаю — в силу его азартной и постоянной, идущей на всё устремленности к истине — к самой святой что ни на есть реальности в последней ее инстанции, как, впрочем, и в силу вечной его неистребимой (но вовсе не ястребиной) иронии по отношению ко всему сущему, не исключая и самого себя...

Высокий, худой, нескладный, но в то же время как-то все складывающийся подобно аршину, порывистый, стремительный и недоверчивый, язвительный и увлекающийся и вместе с тем никогда и ничем не увлекающийся без опаски и подозрения (до конца), лишенный всякого внешнего блеска и внешней привлекательности и приветливости, но при этом чем-то неотразимо привлекательный, свой, хотя и вовсе не свойский, долгие года мучавшийся язвой желудка с болями после еды, с изнуряющей диетой, оперированный с сильным опозданием, скромный и знающий цену всему и всем, раздражительный и бесконечно искренний... О, Господи! Слушайте, какое уж тут геройство?..

Какое геройство, когда он сам признался, что его основной чертой в детстве, заставлявшей его страдать, была робость, стеснительность (timidez), и что он с трудом впоследствии избавился от нее?

А Достоевский? Чего стоит то признание? Потому что чтение Достоевского в детстве наводило на него кошмары? Ведь чего стоят все ужасы самого Достоевского по сравнению со специально оборудованными подвалами Бургоса или Карабанчеля образца 38 года? Все эти старухи и топоры Достоевского в петлях подмышкой? Да они просто милы даже сердцу, такие домашние, наши, такие родненькие, кровные и кровяные, и старомодненькие ужасы Достоевского после пыточных камер, чистых как операционные, после газовых камер и пирамид Хеопса из черепов Освенцима! Да по ним всплакнуть можно, затосковав — по этим ужасам Достоевского!

Впрочем, мы, кажется, отвлеклись. Суть же в том, что и внешне, и внутренне Кольдо был абсолютно такой же, как мы с вами, обыкновенный до мозга костей, свой (повторяю), пусть не свойский и пусть вовсе не в доску. Но и тем выше ему цена — цена его обыкновенного человеческого мужества, которое, оказывается, на столькое способно, столь многое может на себя взять.

Безусловно стоит привести здесь и другой портрет Кольдо, принадлежащий перу Ибарсабаля (с. 7-9), написанный целиком как бы изнутри и бесспорно гораздо более сильный: «Первое впечатление — что перед тобой человек стеснительный, даже робкий. Он приветствует тебя ссутулившись, отводя несколько отсутствующий взгляд, как бы погруженный в какие-то далекие то ли глубины, то ли дали... Высокий, худой. Острые ироничные глаза (это, может быть, самое главное) под густыми бровями. За некоторой внешней апатичностью все равно сразу угадывается нечто тревожащее, нечто скрытое, какая-то как бы бросающая вызов тайна. Вот вдруг всё это внешнее — вся эта мрачность, угрюмость, этот меланхолический взгляд, врожденная стеснительность и обманчивая апатичность — всё, всё внезапно куда-то исчезает […] и это вихрь речи. Это каскад пояснений и анекдотов, ливень оригинальных и стремительных утверждений, обоснований, силлогизмов, перемежаемых молниеносными уточнениями и блеском сопутствующих характеристик, вообще — сопутствий, экскурсов, и все это пронизано невероятным тончайшим остроумием... Нервный, в высшей степени порывистый, беспокойный, интеллектуальный, вызывающий неотвратимое изумление. Сразу начинаешь понимать, что перед тобой человек предельной, иногда разоблачающей и компрометирующей откровенности, и человек одной страсти — и эта страсть — будущее его родины; и он обладает достоинством, которого в наше время почти ни у кого нет: он может говорить бесконечно и всё время внушая захватывающий интерес... Он всё время в состоянии атаки, он бешено полемизирует, и он бесстрашен, безмерно бесстрашен. Слушать его — наслаждение. Его речь изыскана, а его сатанинская критичность, способная выбить из седла святого, тоже, прошу простить, доставляет сплошное удовольствие. Его ирония с частым сарказмом — в нем это нечто большее, чем особенность личности, это нечто определяющее его жизненную философию. А его философия, жизненные его принципы? Ведь это какая-то пленительная смесь высокой порядочности, постоянства и приобретенного скептицизма, горького опыта и самооборонительной встопорщенности; тут и оознание обладания утвержденным, и жажда рассказывать, говорить, и — почему не сказать это — чувство собственного (превосходительного? — перев.) одиночества (un sentirse arrinconado)... А его паузы? Часто он замолкает еще не окончив фразы, словно апеллируя к согласию собеседника или к его сообразительности, быстроте его умственной реакции. Кольдо всегда как бы золотит изюминку сообщения, он играет намеком на неё, приоткрывая её, вовсе не спеша раскрыть её полностью, но в конечном счете он делает и это, и он всегда делает это... Когда-то хлынувшая, как из мешка, и всё текущая, хлещущая мешанина-масса поисков истины, страданий, фантазий и страстных устремлений, бездонных разочарований и великих побед — вот что составило жизнь нашего Кольдо, одновременно выхватывая в ней, как во вспышке, трагедию целого поколения. И дай-то Бог, чтобы эта жизнь привела нас (ср. у поэта) к вере в такую эволюцию всего сущего, которая «действительно была бы непрерывна и всегда создавала и переделывала бы нас самих, что, в свою очередь, означало бы наш переход из одного существования в другое».

В отличие «от части товарищей», у К. Мичелены в «еще тех местах» было, однако, не так уж много времени для того, чтобы раздумывать о своем мужестве: была налицо возможность заняться совершенствованием или самообучением или чем-то подобным не в бухгалтерии, которая была его работой и цивильной специальностью по первому (среднему) образованию, до войны, а в той области, которая всегда влекла его, так сказать, для души: родным языком и литературой. Больше всего он хотел в жизни, мечтал о том, чтобы испытать свои силы именно в литературе, в писательстве, в прозе, в романе на родном языке, и я думаю, что это очень многое обещало самой баскской и западноевропейской литературе уже хотя бы потому, что сама натура Кольдо в поразительной степени исключала всякую фальшь, позерство и т.п.

Однажды какой-то оратор на митинге, где был и юный еще Кольдо, обратился к толпе собравшихся с крикливым вопросом (может быть, риторическим): «Готовы ли вы все отдать свою жизнь за Родину?» Многие в ответ закричали: «Да!» Кольдо признается, что его эта сцена (как именно сцена) покоробила. Он признавался также (Ибарсабалю), что не может понять, как люди могут вообще говорить о своем или чьем-то героизме, патриотизме и т.п.

Однако, в силу недостаточной с детства собственной устной практики и по тогдашнему состоянию самого баскского языка сначала надо было элементарно заняться именно языком, причем не столько практиковаться в нем, сколько изучать его диалектные формы и изобразительные возможности, нащупывать в нем свой литературный стержень, а вместе с тем и исследовать его. Кроме того, родной язык, а в связи с ним и другие, да и вообще лингвистика (пусть это все было нужно в конечном счете только в той мере, в какой проясняло проблемы родного языка) влекли его, видимо, и сами по себе: во всяком случае, еще в окопах он не расставался с латинской грамматикой.

В тюрьме, как это ни парадоксально (и без всякой иронии) условия для этого рода занятий были как раз почти идеальными, и не только в смысле свободного времени и возможности участвовать в различных группах взаимного обучения (они К.Мичелене как раз не очень требовались и не очень понадобились), но и в других очень важных отношениях, ср.: «Уже в концлагере... я с помощью Лисасо стал изучать баскский глагол; к счастью, в заключении со мной было много товарищей, отлично владевших нашим языком в самых разных его диалектных разновидностях, что мне очень много дало. Лусеар обучал меня и определенного рода литературной форме — в его личном, конечно варианте. В одной из тюрем находились также Пако Жордa, нынешний мой коллега по Саламанке, и коммунист Агуадо, зав. кафедрой латинского языка, под руководством которых я стал впервые всерьез изучать классические языки» (Ибарсабаль, с. 119). Эти последние языки уже тогда казались Кольдо особенно важными — как нечто предшествующее и базовое по отношению к романским, следовательно нечто дающее наиболее глубокий подход к баскскому языку; кроме того, знание классических языков в условиях Испании всегда могло пригодиться для преподавательской работы, в частности в высшей школе — возможность, которая впоследствии и реализовалась, проложив Кольдо дорогу в самую высшую школу и в самую большую науку Испании».

Занятия этого времени очень многое дали Кольдо и для овладения, кроме романских, английским, немецким, русским, грузинским языками (на всех них он, во всяком случае, читал), не говоря уже о материале всех славянских, германских и некоторых кавказских языков. Впоследствии Кольдо всегда прохаживался по поводу своих тюремных университетов, говоря, например: «Да что Вы, я же окончил Бургосский университет» (имелась в виду тюрьма в Бургосе), причем тут невозможно было различить, где кончалась ирония и где начиналась констатация факта.

«Потом здесь же мне попадается историческая грамматика испанского языка Рамона Менендеса Пидаля, которая не только захватывает меня, но и зароняет в меня мысль: а нельзя ли построить нечто подобное на баскской почве?» (Ибарсабаль, с.119): основной научный труд К. Мичелены, вышедший примерно 20 лет спустя, «Историческая фонетика баскского языка», как раз и стал уникальным воплощением этой дерзкой и, казалось, невыполнимой идеи.

Когда в 1943 году Кольдо впервые оказывается на свободе, он первым делом пытается сдать в Мадриде один из экзаменов как раз по классическим языкам, так сказать, легализовать свои приобретенные «на курортах» знания на одном из официальных университетских уровней, но не получает на это разрешения властей.

К счастью, с заработком на кусок хлеба насущного дело улаживается само собой, так как подвертывается бухгалтерия одной мадридской строительно-отделочной организации, и (опять-таки без отрыва) Кольдо одновременно приступает к подпольной антифранкистской работе, что в апреле 1946 года приводит к его новому аресту и заключению.

1949 год. Освобождение. Смерть матери (отец умер раньше). Через некоторое время — брак, к счастью, удачный, поскольку Матильда, жена Кольдо, стала сразу и навсегда осталась не только надежным и энергичным, но и самоотверженным его другом. Наконец, в 1951 году — заведение университетского образования по классическим языкам со степенью лиценциата, после чего на смену бухгалтерской и организационно-секретарской работе все более приходит преподавание. (Баскский язык он преподает в группах энтузиастов и самообразования, классическую филологию — в частных учебных заведениях и в собственной альма матер в Сан-Себастьяне, где ведет также занятия и читает курсы по математике и ряду других естественных и точных наук, включая минералогию). Одновременно он несет на своих плечах все большую и все более осложняющуюся партийную работу, по-прежнему подпольную, вплоть до 1954 года, когда, властно отодвигая это все в сторону, приходит нечто такое и нечто столь грандиозное, к чему, казалось, всегда и готовила Кольдо самая его судьба и Родина: это — незаметно и буднично начавшаяся (с литературного сотрудничества, а затем руководства журналом «Эган», «Полет» (3)) работа по литературно-языковому возрождению и переустройству, преобразованию своей страны, по существу — по организации и проведению в ней языковой революции.

Опираясь на свою практику в «Эган» и разработав теоретическую основу, он, Кольдо, создает затем первый в истории осуществимый общий проект такого революционного переустройства (унификации диалектов сверху при обновлении основ структуры), выносит его на конкурентное обсуждение в сравнении с другими проектами, добивается его принятия Академией баскского языка и как уже ее действительный член назначается официальным руководителем всей соответствующей практической работы, после чего и осуществляет с данных позиций всю работу именно практически, претворяя свой проект в жизнь и обеспечивая баскскому языку самую возможность его существования в обществе современного типа.

Вот что говорит об этом автор той же книги о Кольдо: «С этого времени (1954 г.) Кольдо становится одной из ключевых и даже центральных фигур нашей культуры и одним из ее железных людей-гарантов. Начиная с «Эган», который он сам взвалил на свои плечи, он оказывается в эпицентре лихорадочной, непокладаемо-тяжкой, беспросветной и неблагодарной практической работы, и даже не работы, а какой-то бесконечицы-круговерти, направленной на спасение родного языка, в котором он видит саму возможность не то что жизни, но просто дыхания нашей культуры и нашей национальности. И к 1968 году он достигает того, что Академия без колебаний признает его первым авторитетом в этой области «национально-языкового спасения» и вверяет ему всю соответствующую официальную власть. После чего, хотел он этого или нет, но само представление о судьбах нашего языка, о его будущем со всем, что вытекает из этого дня будущего нашего общества, навсегда связывается у нас с личностью Кольдо Мичелены» (Ибарсабаль, с. 263).

Учитывая хотя бы значение самого живого баскского языка (4), трудно и даже невозможно, нам кажется, не сделать из всего этого тот вывод, что в виде унифицированного им и потому живого баскского языка Кольдо Мичелена создал неоценимый и главный памятник своей жизни; хотя в некрологах и биографических изданиях в первую очередь говорят о нем как об ученом (а не руководителе унификации) — об авторе «Исторической фонетики» и сотен других специальных работ и хотя международное признание принесли ему действительно эти работы, Монблан унификации все же выше, и во всяком случае любого из этих двух Монбланов с лихвой хватит для вечности. Глубочайшее удовлетворение должен был поэтому приносить академику К. Мичелене тот факт, что в последние годы своей жизни он мог констатировать: «дальнейшее существование баскского языка со стороны унификации можно считать обеспеченным» (4).

(1) Берцолари — народный импровизатор.
(2) Ibarzabal E. Koldo Mitxelena. San Sebastian, 1977. P. 34.
(3) Первый в Испании послевоенный литературно-художественный журнал
полностью на баскском языке.
(4) См. Зыцарь Ю.В. О современном состоянии языка и культуры басков // Iberica. Культура народов Пиренейского полуострова / Отв. ред. Г. В. Степанов. Л., 1983. С. 174-195; Зыцарь Ю. Введение в баскскую современность (о состоянии языка и культуры) // Литературная Грузия. 1980. № 2. С. 192-216.
(5) Michelena L. Lengua y cultura // I Semana de Antropologia vasca. Bilbao, 1971. P. 318.

Продолжение следует