Герника 2010 №4

Йосеба Сулайка
Центр баскских исследований, Невадский университет, Рино

Настоящие товарищи в сравнении с прекраснодушными людьми: Джордж Стир как свидетель

Одним из репортеров, видевших Гернику в огне, был Джордж Стир. В ночь бомбардировки он ехал на машине из Бильбао, чтобы стать свидетелем зрелища, достойного пера Данте. Он задержался на день, чтобы написать вошедшую в историю «Телеграмму из Герники», которая появилась в среду 28 апреля 1937 г. в лондонской газете «Таймс», а также в «Нью-Йорк таймс». В репортаже сообщалось следующее:

«Герника, самый древний город басков и центр их культурной традиции был полностью разрушен вчера днем самолетами мятежников. Бомбардировка этого открытого города далеко за линией фронта заняла три часа с четвертью, в течение которых мощный парк самолетов, состоявший из трех типов немецких самолетов. «Юнкерсы», бомбардировщики и истребители «Хейнкель» непрерывно сбрасывали на город бомбы, вес которых достигал 454 килограммов, а также алюминиевые зажигательные снаряды весом в двадцать фунтов. По подсчетам, их количество составило более 3000. Тем временем бомбардировщики, покинув центр города, на бреющем полете поливали пулеметным огнем гражданское население, которое укрылось в полях.
Вскоре вся Герника горела, за исключением Дома Хунт, где находились бесценные архивы баскского народа. Когда-то в этом здании заседал древний баскский парламент. Также уцелел знаменитый дуб Герники — засохший 600-летний пень, и его молодая поросль, появившаяся в нынешнем веке...
Когда сегодня в 2 часа ночи я побывал в городе, он представлял ужасное зрелище. Огонь охватил его от края до края. На расстоянии десяти миль можно было видеть, как пламя отражается в клубах дыма над горами. Всю ночь продолжалось обрушение домов, пока наконец улицы не превратились в длинные ряды непроходимых руин...
ЦЕРКОВНЫЙ НАБАТ
По форме исполнения и масштабу причиненных разрушений... налет авиации на Гернику не имеет аналогов в военной истории. Герника не была военным объектом... По-видимому, целью бомбардировки была деморализация гражданского населения и разрушение колыбели баскского народа...»

Репортаж Стира вызвал гневный протест во всем мире. Обе палаты Конгресса США в Вашингтоне выразили осуждение. Одним из разъяренных читателей был Пабло Пикассо, который получил заказ написать картину для испанского павильона на Всемирной выставке 1937 г., которая должна была скоро открыться в Париже. Теперь он знал, что рисовать.

Однако факты, установленные историей, не оставляют ни малейших сомнений в том, что произошло на самом деле. Франко пользовался надежной поддержкой важных союзников — Гитлера и Муссолини. Республика столкнулась с жесткой политикой невмешательства, проводимой Францией, Великобританией и Соединенными Штатами, в то время как их интеллектуалы романтизировали величие безнадежного дела. В этом было отличие настоящих товарищей от прекраснодушных людей, которые требовали соблюдения прав человека для тех, от кого отказались их правительства. Четки и крест Айта Пачи были, пожалуй, единственным утешением, которое осталось солдатам-республиканцам после того, как Гитлер обрушил на них ураганный огонь с неба.

Вот как Оруэлл обобщил все это в статье, которую он написал в 1942 г.:

«Исход испанской войны был решен в Лондоне, Париже, Риме, Берлине — где угодно, только не в Испании […].
Самое непостижимое в испанской войне — это позиция великих держав. Фактически войну для Франко выиграли немцы и итальянцы, чьи мотивы были достаточно очевидны. Труднее осознать мотивы, которыми руководствовались Франция и Великобритания. В 1936 г. все понимали, что если бы Великобритания оказала помощь испанскому правительству, хотя бы поставив оружия на несколько миллионов фунтов, Франко был бы разгромлен, а стратегические планы немцев серьезно нарушены. К тому времени не нужно было быть ясновидящим, чтобы предугадать грядущую войну Великобритании с Германией; можно было даже предсказать, что она начнется через год или два. Тем не менее самым подлым, трусливым и лицемерным образом британский правящий класс сделал все, чтобы отдать Испанию Франко и нацистам. Почему? Потому что его настроенность была профашистской — таков очевидный ответ. Несомненно, это так, однако когда дело дошло до финального сражения, он предпочел дать отпор Германии. До сих пор очень неясно, по какому плану действовал этот правящий класс, поддерживая Франко; возможно, что четкого плана вовсе не было. Вопрос, порочен ли британский правящий класс или просто глуп, в настоящее время является одним из самых трудных, а в определенные моменты — очень важным[...]. Испанская война продемонстрировала, что нацисты имели четкий план, а их противники — нет. Война велась на низком техническом уровне, и ее основная стратегия была очень простой. Побеждала сторона, которая была лучше вооружена. Нацисты и итальянцы поставляли оружие своим друзьям-фашистам в Испании, а западные демократические государства и русские не предоставляли оружие тем, в ком им следовало бы видеть своих друзей. Поэтому испанская Республика погибла [...]» (1).

Одним из примеров международных последствий войны явилось то, что даже доставка продовольствия, не говоря об оружии, представляла для британцев слишком большую опасность после того, как 6 апреля 1937 г. их транспортное судно, остановленное крейсером испанских националистов, получило разрешение следовать своим курсом лишь благодаря присутствию британского эсминца. 11 апреля 1937 г. британский кабинет министров принял решение держаться в стороне от Бильбао; премьер-министр Болдуин заявил, что обе стороны установили мины, а сэр Сэмюэль Хор утверждал, что корабли националистов действуют в трехмильной полосе территориальных вод. Стир вскоре доказал ложность этих утверждений, как и то, что не было причин не доставлять продовольствие в Бильбао. Когда 14 апреля «Блокада Бильбао» обсуждалась в палате общин, сам Уинстон Черчилль встал на защиту позиции, являвшейся «агрессивно нейтральной с самого начала гражданской войны в Испании и согласно которой продовольствие считалось материалом военного назначения. Его речь представляла собой «бессвязную и неуместную фантазию на тему утопической доброй воли между народами»» (2). Редакционная статья лондонской газеты «Таймс», в которой работал Стир, несмотря на возражения журналиста, выразила одобрение правительству за «безупречное беспристрастие». К концу войны уважаемое мнение британцев, выразителем которого был редактор «Таймс» Джеффри Доусон, склонялось к победе Франко (3).

30 апреля Пьер Кот, министр авиации Франции и радикальный антифашист, выступил против бомбардировки Герники на заседании Лиги Наций в Лондоне. Однако Франция проводила политику невмешательства и поэтому, закрыв глаза на доводы Стира и других, он не смог предоставить самолеты для защиты Бильбао от нападения фашистов. Позже Совет Лиги Наций в Женеве примет единогласную резолюцию, осуждающую воздушные налеты и призывающую к выводу всех неиспанских сил. Это был способ умыть руки и одновременно позволить зверю пожирать свою добычу.

Мятежники не нуждались в том, чтобы успокаивать свою совесть подобным образом. Сразу после военного мятежа Франко обратился за помощью к Гитлеру, который в то время присутствовал на ежегодном Вагнеровском фестивале в Байройте: чтобы перебросить марокканцев и войска легионеров из Африки в материковую Испанию, Франко нуждался в самолетах. Гитлер с энтузиазмом поддержал эту идею и прислал самолеты; плану было присвоено кодовое название вполне в вагнерианском духе — операция «Волшебный огонь» (4). К февралю 1937 г. Гитлер уже признал националистическую Испанию; нацистское знамя со свастикой и испанский флаг висели рядом в Саламанке на церемонии, посвященной этому событию, в то время как толпа кричала: «Да здравствует Франко! Да здравствует Гитлер!» Контингент немецкого легиона «Кондор» состоял из 18000 молодых людей. Все они были добровольцами. Гитлер одолжил Франко семьсот самолетов; у басков в начале обороны Бильбао их было пять (5).

Запасы полезных ископаемых Бильбао имели стратегическую ценность для военного потенциала. Бильбао был способом Франко оплатить услуги Германии. «И была еще другая причина — железная руда из Страны Басков», — заметил тогдашний американский посол в Испании Клод Бауэрс. — «Эта руда была нужна Франко для обмена на оружие и боеприпасы, а нацистская Германия нуждалась в ней, чтобы подготовиться к войне с европейской демократией. Баски отправляли большую часть руды в Великобританию, и мятежники дали обещание направить ее в Германию. Гитлер откровенно заявил в публичной речи, что его солдаты находятся в Испании потому, что Германии нужна железная руда» (6). Герника была выбрана в качестве мишени «не только как символ баскского национализма, но и потому что из-за близости к Бильбао, она должна была предостеречь горожан от судьбы, которая ждала бы их в случае отказа от капитуляции» (7). Генерал Мола, главнокомандующий армией Севера, потребовал немедленной сдачи Бильбао, пригрозив, в случае отказа: «Я сотру Бискайю с лица земли». Бесспорным историческим фактом являются особые отношения Великобритании с Бильбао. В течение десятилетий, когда Британия находилась на пике имперской власти, две трети ее руды ввозились в страну из района Бильбао. Начиная с футбольной команды — души города, и кончая промышленной базой — экономическим двигателем края, Бильбао находился под определяющим британским влиянием. Могло ли такое злодеяние как Герника, находящаяся всего в двадцати милях от Бильбао и являющаяся последним препятствием для захвата города, вызвать хотя бы какую-нибудь реакцию у бывшего союзника? Премьер-министр Энтони Иден поднял вопрос о международном расследовании бомбардировки Герники (Франко и немцы отрицали свою причастность). Германия отвергла перспективу расследования, к тому же для многих в Великобритании Франко был предпочтительнее Республики, так что на этом все закончилось. Если немцы смогли безнаказанно сбросить бомбы на гражданское население и захватить такой «британский» город, как Бильбао, их провокационный политический риск был оправдан. Майер приходит к следующему заключению: «Это обстоятельство оказало решающее влияние не только на исход гражданской войны в Испании; оно имело серьезные последствия для мировой политики» (8).

Да, чистая совесть цивилизованных европейцев возмутилась при виде того, как белые люди погибают под бомбами и пулеметным огнем. Но собственные приоритеты прежде всего. В сущности, надо учиться у врага, и методы, испробованные нацистами в Гернике, будут использоваться союзниками в приближавшейся Второй мировой войне, когда они также применили «стратегические бомбардировки», во время которых погибли полмиллиона мирных жителей Германии — не говоря уже о логике событий в Хиросиме и Нагасаки.

А как же советские самолеты, посланные Сталиным, чтобы поддержать Республику? Ирухо, бывший в то время министром Республиканского правительства, вместе с Прието, министром авиации, посетил аэродром, где находились самолеты русских. Ирухо настойчиво просил у Советов предоставить самолеты для защиты Бильбао. Но человек, который был за старшего и обладал полномочиями, чтобы отдать приказ об участии в сражении, «в категорической форме заявил, что он не пошлет самолеты в Бильбао» под тем предлогом, что расстояние слишком велико и к тому же в Бильбао нет подходящего летного поля для посадки. Вывод, сделанный Ирухо, не оставляет сомнений в причине, по которой Советы отказались помочь баскам: «Потому что защита Эускади не интересовала Россию. Нисколько. Для сталинской России победа Эускади была победой Запада. Победой демократии, как ее понимает Запад. Русские помогали победить в местах, где была сильна Коммунистическая партия. В Эускади этого не было» (9). В какой-то момент Прието попытался послать самолеты в Бильбао через южную Францию, но французы, проводя политику невмешательства, сняли вооружение с самолетов и возвратили их Республике.

Айта Пачи и Ленин

Будучи по своей сущности человеком Божьим, Айта Пачи, тем не менее, не выступал за капитуляцию. У него не было сомнений в справедливости борьбы республиканцев с фашизмом. Служа капелланом в армии баскского правительства, он выступал против официальной профранкистской позиции испанского духовенства. Правительственные чиновники-баски, несмотря на поддержку, оказываемую Республике, прославились своим ханжеским католицизмом. Однако, когда делегация во главе с харизматическим премьером Агирре посетила Ватикан в январе 1936 г., кардинал Пачелли (чье неосуждение Гитлера так же, как молчание Папы XII во время Холокоста, останется несмываемым пятном на истории Церкви), занимавший пост секретаря по отношениям с государствам, отказался встретиться с ним, потому что Агирре не примкнул к испанским правым. «Это борьба между Христом и Лениным», — такое заявление сделали делегации в Ватикане. Баскские националисты, незадолго до этого посетившие литургию и причастившиеся в комнате Святого Игнатия, для которых, тем не менее, истинный антагонизм состоял в непримиримом противоречии между демократией и фашизмом, были озадачены тем, что их преданность вере ставится под сомнение.

«До тех пор пока фашизм не будет побежден, баскский национализм останется на своем посту», — заявил Агирре депутатам-республиканцам Валенсийских кортесов в октябре 1936 г. Айта Пачи познакомился с премьером Агирре в окопах и проникся восхищением к этому человеку; позже он напишет свою автобиографию, уступив настоятельным просьбам Агирре. Ирония заключается в том, что Айта Пачи, подвергающийся в наши дни канонизации, чтобы стать «святым», официально провозглашенным церковью, сражался, по мнению Ватикана, за Ленина. Придерживаясь далеко не пассивной позиции, Айта Пачи помогал солдатам — и верующим, и коммунистам, вдыхая в них мужество выполнить свою работу. Многие неверующие «красные», солдаты батальонов, носивших такие названия, как «Роза Люксембург», присоединялись к его молитвам и участвовали в богослужениях. Несмотря на чрезвычайную стеснительность, Айта Пачи в некоторых случаях даже обращался с горячей речью к солдатам, призывая их сражаться за правое дело: «Если нам суждено умереть, мы должны быть готовы к смерти», говорил он, добавляя, что «тот, кто умирает в милости Божьей, будет спасен» (10).

Неоднократно, при продвижении в труднопреодолимой местности, Айта Пачи шел впереди войск, воодушевляя всех. Не раз, когда солдаты были готовы отступить, ему — всегда безоружному — удавалось, увещевая их, убедить не отступать и сражаться. Поражение армии явилось для него тяжелым потрясением, так как оно означало поражение Страны Басков и победу фашизма. Чувства, которые он испытывал, были совершенно не сходны с чувствами другого монаха-пассиониста, который был счастлив, что война закончилась и он может возвратиться в обитель. Когда армия басков потерпела поражение, Айта Пачи «тысячи раз» давали шансы «перейти на сторону врага», но он не воспользовался ими. Был случай, когда капеллан-пассионист попросил его присоединиться к нему, чтобы вместе перейти на сторону победителей, но получил отказ, потому что «дезертирство — грех». Таким образом Айта Пачи оказался одним из немногих священников, которые остались с «красными» после их поражения. Когда Айта Пачи посетил кардинала Гома, наперсника и представителя Папы Римского в Испании, генерального викария армии, он услышал от него следующее: «Волей Божьей вы останетесь здесь, в штрафной команде рабочих» (11). Короче говоря, наказание было недвусмысленно заслуженным.

Работе «Повторить Ленина» Жижек пишет: «Ставка Ленина — сегодня, в эру постмодернистского релятивизма, более актуального, чем когда-либо, — на то, что универсальная истина и пристрастность, жест принятия чьей-то стороны, являются не только не взаимно исключающими, но и обусловливают друг друга: в конкретной ситуации, именно УНИВЕРСАЛЬНАЯ истина может быть ясно сформулирована лишь исходя из полностью ПРИСТРАСТНОГО положения — истина по определению пристрастна» (12). Айта Пачи явился воплощением этой причастной универсальности. Он, строго говоря, (и этого не мог не видеть Ватикан) повторял Ленина в том, что со своей старомодной христианской святостью был подрывным фактором для господствующих в то время европейских фашистских и церковных сил. Он был «красным», который лишь молился, вызывая раздражение у неверующих товарищей, а позже — злословие захвативших его франкистов, и который своим невыносимым благочестием давал новую жизнь «тому, чего в Ленине было больше, чем сам Ленин»; другими словами — упущенные возможности универсалистской революции. Столкнувшись с поведением официальной церкви и отказом Бога от его страны, Айта Пачи пережил период «темной ночи духа», во время которого его вера подверглась испытанию. Он ни минуты не сомневался в том, что его участие в антифашистской войне было полностью пристрастным и до конца и что его вина, как любого другого солдата, заключалась в «их борьбе за Ленина»: «Если солдаты виновны, я тоже, виновен, так же как они», — написал он в свой автобиографии» (13). Айта Пачи обещал товарищам, что останется в концентрационном лагере до тех пор, пока последний из не выйдет на свободу.

Именно в плену произошло самое памятное событие, о котором позже рассказали несколько очевидцев. Военнопленный-коммунист родом и Астурии (область к западу от Страны Басков в северной Испании) сбежал из концентрационного лагеря, но был пойман спустя некоторое время. Его приговорили к смерти и, как принято, предложили совершить над ним последние духовные обряды. Он отказался. Ответственные за него лица подумали, что астуриец, возможно, согласится, если обряд причащения совершит Айта Пачи, который пользовался уважением даже неверующих. Действительно, солдат-астуриец не отказался от общества Айта Пачи, но ему предстояло пережить нечто совсем неожиданное: Айта Пачи, дойдя в религиозном радикализме до безумия, предложил себя вместо коммуниста, доказывая, что приговоренному надо заботиться о жене и детях. По-видимому, его предложение было принято, и расстрел инсценирован (Айта Пачи «улыбался и выглядел счастливым»), но привести в исполнение смертный приговор офицеры отказались. В конечном итоге казнили беглеца.

«Смерть и воскресение» — так назвал Айта Пачи в своей автобиографии случай в начале войны, когда шансы на выживание были таковы, что данную ему пощаду он посчитал чудом. Солдаты часто описывали, как в самых тяжелых обстоятельствах Айта Пачи поступал как одержимый. Если как пассионист он дал торжественный обет посвятить свою жизнь проповедованию Страстей Иисуса Христа, правда о предсмертных мучениях на Голгофе открылась ему в современной войне, символом которой стала бомбардировка Герники нацистами. Но не только правда о смерти; словно в умоисступлении, познал он в сокровенной глубине своей христианской идентичности истину воскресения Христова. Айта Пачи так неистово жаждал мученичества, что первую обедню он отслужил в красном облачении, чтобы показать свое высочайшее призвание. Ему хотелось стать миссионером — миссионерская деятельность давала повод для мученической смерти. Когда на войне потребовалось религиозное служение, он особенно просил о мученичестве, но получил духовный ответ, что воля Божья не такова. Айта Пачи не ожидал, что ему придется воевать на стороне «красных», тех, кто «сражался за Ленина» и боролся с Христом, предложенного его церковной иерархией. Среди баскских националистов и коммунистов он узнал истину христианской драмы смерти и воскресения. Но именно воскресение привело его к пониманию, что вне идеологических и религиозных обязательств жизнь любого человека имеет такую же ценность, как его собственная. Предложение своей жизни в обмен на жизнь боевого товарища было символом такой логики. Неоднократно и не без причины Айта Пачи считали безумцем. Однако его сокровенное знание о собственной смерти и воскресении во время религиозного служения на войне с европейским фашизмом заставило Айта Пачи переступить пределы религии и национальности как таковых и обрести универсальность, которая стала поистине нечеловеческой и недоступной для понимания миром.

Глубокая пропасть внутри сущности символа

Примечательно, что фон Рихтгофен, о котором речь шла выше, и Айта Пачи, о котором будет сказано ниже, вели титаническую битву между своими идентичными наивысшими символами: немецкой свастикой фон Рихтгофена и традиционной баскской свастикой лаубуру; золотыми дубовыми листьями германской мифологии и высочайшим баскским украшением — тысячелетним символическим дубом Герники; сверкающим Рыцарским крестом и окровавленным распятием. Неудивительно, что Айта Пачи чувствовал себя одержимым. Для него это была битва между силами добра и зла, исход которой еще не был предрешен. Несомненно это было наследие одного и того же символического дуба в двух ипостасях: германского дуба Тора, священного древнего дерева, ставшего национальным символом, и с Дуба Герники, древнего символа демократии, превратившегося в новый символ современной войны. Лингвисты устанавливают связь германского слова «Тор», бог неба, с баскским «Орц», небо. Общим у германцев и басков был бог неба (куда Айта Пачи мысленно направлял своего распятого Бога любви, а Рихтгофен — самолеты) и символический дуб (для Айта Пачи — дуб Герники, для Рихтгофена — дуб Тора). Да! И для того и для другого символом являлась свастика!

Короче говоря, для Айта Пачи дерево Герники служило символом исторической законности многовековой популистской демократии; места, где, начиная с раннего средневековья, испанские монархи приносили торжественную клятву поддерживать и защищать привилегии, закрепленные баскскими законами. От фон Рихтгофена, состоявшего в союзе с мятежниками-франкистами, дерево Тора требовало подавлять исторические права «маргинальных» народов ради более крупных национальных государств. Если для демократов бомбардировка Герники представляет собой первое проявление геноцида в «архитектуре злодеяний» холокоста, который вскоре будет уничтожать евреев и другие «маргинальные» группы, для европейских фашистов Герника была необходимой жертвой способной отвратить опасности революционного марксистского республиканизма и сепаратистского национализма для сохранения наследия христианской Европы.

Но чье христианство было истинным наследием — Айта Пачи или фон Рихтгофена? Чье распятие лучше уловило истинное значение Иисуса Христа, пригвожденного к кресту, — сверкающий Рыцарский крест фон Рихтгофена в небе, когда он приказывал сбрасывать бомбы на Дуранго, Эрмуа и Гернику, или окровавленное распятие, к которому на земле приникали губами умирающие солдаты, защищавшие демократическую волю народа?

Трудно постичь большую субъективную пропасть во внутренней сущности одних и тех же символов чем ту, которая была между Айта Пачи и фон Рихтгофеном. Или, в политическом смысле, пропасть между баскским премьером Агирре и фон Рихтгофеном. У победоносного фон Рихтгофена было мощное техническое преимущество и новая культура современности, которая позволила ему вести войну в анонимной манере бюрократии, реализуя при этом общенациональный интерес, осуществление которого было для него произведением искусства, техническим совершенством и эстетическим удовольствием. Побежденные Айта Пачи и Агирре обладали силой старомодного христианства, они требовали всеобщей справедливости и имели полнейшую убежденность, что ни поражение, ни смерть не смогут победить их дело — радикальная убежденность, сумасшедшее презрение к смерти: «О смерть, победа где твоя?» В глубине своего существа побежденные чувствовали себя непобедимыми. Так, Айта Пачи, контуженный взрывной волной от бомбы, взорвавшейся рядом с ним и убившей его троих товарищей, пришел в себя, чувствуя, что в нем «кипит кровь». Словно он восстал из мертвых для того, чтобы дерзко вознеся крест, отринуть силы зла, воплощенные в фон Рихтгофене, Франко, и католической церкви — простой крест, который в руках Айта Пачи был величайшим даром для плачущих солдат в последние минуты агонии, отчаянным поцелуем примирения со всеми, кого они любили с детских лет, последним приобщение к тому, что осталось от жизни, и вечной памятью, и надеждой вопреки всему.

Незаконченная история

Черчилль, который, как говорят, оказался единственным европейцем, дерзнувшим прекословить Гитлеру, был также тем человеком, который даже не посылал продовольствие в Бильбао из-за боязни огорчить фюрера. Он не только утверждал в Палате общин, что продовольствие является эквивалентом военного материала; для Бильбао и Испанской республики он имел в виде кое-что лучше — утопическую добрую волю государств. Позже Черчилль назовет Гернику «экспериментальным ужасом». Но этот европейский герой знал, когда политически выгодно противостоять Гитлеру (когда в опасности была его собственная страна), а когда предпочтительнее позволить диктатору сотворить «экспериментальный ужас» (когда дело касалось периферийной страны, защищать которую было невыгодно).

Гитлер приветствовал летчиков, совершивших воздушные налеты на Гернику, хвалебными словами: «Ваш бой в Испании — урок нашим противникам» (14). На Нюрнбергском процессе Герман Геринг, шеф эскадронов люфтваффе, признал, что Герника послужила полигоном для проверки тактики воздушных бомбардировок (15). Фон Кнауэр, отвечавший за нападение, использовал свой опыт в Гернике, чтобы составить учебное пособие для немецких пилотов бомбардировщиков, действовавших во Вторую мировую войну; в учебнике делался акцент на атаки с малых высот. Основной целью новых форм ведения войны являлась деморализация населения. Человек, который бомбил Гернику, Вольфрам фон Рихтгофен, спустя некоторое время будет сбрасывать бомбы на Роттердам, разрушать Варшаву, Белград, Крит и Сталинград. Но он был всего лишь человеком, который знал, как надо воевать по-современному. Замысел явился результатом деятельности самых развитых стран, который вскоре переймут самопровозглашенные защитники свободы и цивилизации.

Для басков Герника была символом исторической законности их вековой популистской демократии. С раннего средневековья испанские монархи прибывали в Гернику, чтобы под дубом принести торжественную клятву о защите баскского общего права. Таким образом, бомбардировка Герники представляет собой первый момент геноцида в «архитектуре злодеяний» холокоста, во время которого вскоре будут уничтожены евреи, цыгане, гомосексуалисты и другие «маргинальные» группы. «Герника» Пикассо явилась олицетворением ужаса всей истории злодеяний, предвестником которой был баскский город. Трагедия Герники произошла потому, что силы, ведущие в холокосту и Хиросиме, уже действовали. В Испании Герника означала поражение баскской армии, прелюдию к победе сил Франко над своим республиканским врагом. Когда установилась военная диктатура, Герника также стала предвестницей появления (двадцатью годами позже) ЭТА и ее политики возмездия и террора. Если для басков историческое значение Герники в том, что она является местом, где подтверждалась верность бессмертной народной демократии, ее современное значение — быть свидетельством геноцида фашизма. Важность, которую она приобрела в последнее время, возникла как воспоминание об ужасе жертв бывших баскских националистов, которые теперь в глазах всего мира превратились в участников террористических актов ЭТА. Это тоже незаконченная история.

Спустя семь недель, в течение которых пять дивизий баскской армии защищали двадцать миль территории Бильбао, город сдался армии генерала Мола. Это произошло 19 июня 1937 г. Оборонительные сооружения Бильбао образовывали нечто вроде Линии Мажино, называвшуюся «синтурон де йерро» («железный пояс»); они были разрушены тяжелыми бомбардировками и десятками тысяч артиллерийских снарядов. В тот же день Франко послал телеграмму Гитлеру: «В этот самый момент, когда национальные войска победоносно вступают в Бильбао, я шлю вам восторженный привет от собственного имени и от имени армии в ответ на доверие, оказанное ей великим немецким народом и ее руководителем» (16). 200000 человек были эвакуированы из Бильбао в Сантандер.

Джордж Стир в последний раз посетил пустые правительственные офисы баскского правительства в отеле «Карлтон», чтобы забрать две фотографии и подарки на память от премьера Агирре — его ручку и последний блокнот, в котором он начнет писать «Дерево Герники» (17). Начиная с 25 июня, посылать репортажи для «Таймс» из Испании будет Ким Филби. Джордж Стир, проигравший и бежавший так же, как его герои — защитники Бильбао, больше никогда не будет писать для этой газеты: он укроется в Париже у своего лучшего друга Тома Кадетта.

Во время борьбы с фашистами устремленность и человечность Агирре произвели глубокое впечатление на Стира. Также у него вызывал восхищение адвокат Хесус Мария де Лейсаола, который в качестве министра юстиции и главы Совета обороны после того, как кабинет Агирре покинул Бильбао, отпустил всех пленников-франкистов, отправив под конвоем на их собственные позиции. «В конце концов, баски были маленьким народом, и у них не было много ружей или самолетов, и они не получали иностранной помощи... но в течение всей этой мучительной гражданской войны они несли свет гуманности и цивилизованности. Они не убивали, не пытали и никаким образом не развлекались за счет своих пленников... Теперь Бильбао разбит, но адвокат, который управлял городом, печальный католик в толстом черном костюме, полон решимости сохранить безупречное прошлое Бильбао до конца...» (18).

«Мученичество басков» — так озаглавил одну из глав Бауэрс, который был еще одним иностранным наблюдателем, питавшим «искреннее сочувствие» (19) к баскам. «[C]амая жестокая бомбардировка белого гражданского населения в мировой истории» (20) имела место в городе Дуранго и похоже в Гернике — с расистским намеком на то, что баски, всегда описываемые как древнейший европейский народ, являются в конечном итоге «туземцами», поэтому их «белый цвет» можно подвергнуть сомнению и, возможно, отвергнуть. Бауэрс был особенно шокирован «безжалостной самоуспокоенностью, с которой многие восприняли это отвратительное преступление» (21). Лорд Роберт Сесил осудил его как самый варварский акт в истории». Посол Соединенных Штатов отмечает то, как так называемые «нейтральные» правительства «скрупулезно... навязыва[ли] невмешательство против лоялистов [республиканцев], закрывая глаза на открытую демонстрацию сил странами нацистского блока» (22), включая захват французскими властями самолетов, направленных для обороны Бильбао, когда они совершили посадку в По для дозаправки. Как местная газета (23) написала в тот день, когда должна была начаться бомбардировка Герники, «К услугам Франко самое мощное оружие — невмешательство». Бауэрс вспоминает: «В Первую мировую войну десятки баскских судов были потоплены немецкими подводными лодками при перевозке продовольствия в Англию, но единственным британским государственным деятелем, который, кажется, помнил это, был Ллойд Джордж. Агирре тоже не забыл, и вот что он сказал: «Мы выполнили свой долг. Жаль, что я не могу сказать, что Британия и западные демократии выполнили свой. Британии и Франции придется ответить перед историей за то, что они покинули басков» (24). Посол Бауэрс проявил негодование от предательства, совершенного войсками Франко, когда баскская армия сдалась итальянским силам в Сатонье, включая расстрел заложников, которых итальянцы потребовали для обсуждения капитуляции, и хладнокровное убийство баскских священников «по приказу правительства повстанцев» (25). Он был поражен молчанием международной прессы.

Но Герника, как тогда, так и сейчас, остается незаконченной историей. Описывая ситуацию на местах, эти репортеры позволили остальному миру стать очевидцами кровавых бесчинств своего времени и почувствовать ответственность за них. Им удалось проникнуть сквозь дымовую завесу войны, чтобы указать историческую правду. И их свидетельства все еще находят отзвук. Герника вскоре станет Европой. Когда весной 1939 г. закончилась Гражданская война в Испании и баскское правительство в изгнании перевело свою штаб-квартиру в Париж, разразилась Вторая мировая война. Весной 1940 г. премьеру Агирре пришлось пережить мучительную одиссею, начавшуюся с побега от нацистов вместе со своей семьей и группой басков-изгнанников. В то время как вереницы беженцев, которых бомбили и обстреливали нацистские самолеты, шагали по дорогам Бельгии, направляясь во Францию, Агирре не мог не заметить: «Эта же самая авиация превратила баскские дороги во время нашей войны в насмешку для цивилизованного мира» (26). Действительно, Агирре знал, кто активно участвовал в «Битве за Францию» в небе: это был палач Герники, сам фон Рихтгофен. Урок, который он преподал Гернике, был примитивным; позже фон Рихтгофен дойдет до совершенства в попытке разрушить с воздуха Варшаву и другие города. Когда бои заканчивались, его истинной страстью становилась охота; но разве она может сравниться с выслеживанием и подавлением целого города с воздуха, когда сжимаешь его собственной рукой, словно зрелый плод, который не терпится съесть? На этот раз фон Рихтгофен поддерживал с воздуха «Битву за Францию», возглавляемую Вальтером фон Райхенау. Герника или Бельгия — фон Рихтгофену было безразлично; Агирре тоже. Ибо для Агирре это снова была Герника. Фактически, «предав чистейшие и простейшие идеалы, Европа сама подверглась завоеванию» (27). Ведь именно Европа допустила разрушение города, бывшего символом баскской демократии.

Агирре, который наказал Айта Пачи написать военные мемуары, был активно практикующим католиком. Однажды во время побега от нацистов, не имея воды, еды для детей и крыши над головой, «мы окружили наших детей и начали молиться» (28), как сделал бы Айта Пачи. Временами, когда они в молчании идут по дороге, он ощущает «нечто вроде группового причастия» (29). Когда Агирре, преследуемый гестапо, был вынужден попрощаться с детьми и женой, которая задыхаясь от рыданий, спросила: «Когда мы увидимся?», он честно ответил: «Когда будет на то Божья воля» (30). Месяцами скрываясь, он будет успокаивать тревогу о жене, детях и родственниках верой в то, что Бог позаботится о них. Однако не приходится и говорить о том, что отношения Агирре с институциональной церковью были сложными, так как Ватикан примкнул к Франко. Даже будучи на стороне Республики, правительственные чиновники-баски (в их числе Агирре) были ревностными католиками. Кардинал Пачелли отказался принять Агирре в Ватикане, так как последний не примкнул к испанским профашистским правым.

Подобно тому как, несмотря на позицию Церкви, он не мог отказаться от своих религиозных убеждений, Агирре не мог отступить от политической веры в демократию и Соединенные Штаты, невзирая на их откровенное предательство демократических принципов. Он посетил Государственный департамент в 1952 г. в тщетной попытке удержать США от поддержки Франко. Агирре отказывался осуждать Соединенные Штаты и, не обращая внимания на усиливающуюся критику в свой адрес, сохранял веру в доброту и великодушие американцев. К 1959 г. ему пришлось признать провал проамериканской политики. Агирре умер в марте 1960 г., когда ему было всего пятьдесят шесть лет; по словам одного из его близких советников, смерть случилась «от разбитого сердца; главным образом, из-за предательства Соединенных Штатов» (31).

Французский лауреат Нобелевской премии Франсуа Мориак, который «прерывающимся голосом произнес несколько слов» у тела Агирре, написал: «Он уже в гробу, но его можно видеть... На уровне лица в гробу есть прозрачное смотровое окошко. Какой вид!... В этом лице, словно съеденном изнутри, я не могу узнать благородное и открытое лицо дона Хосе Антонио де Агирре... Кто мог пасть жертвой более несправедливой судьбы, чем его? «Мы не хотели войны, нас ввергли в нее!» Я помню, как этот крик души, в котором выразилась вся его драма, вырвался у Агирре, когда в 1936 г. он выступал по радио. Единственным преступлением моих баскских друзей был отказ присоединиться к мятежным генералам» (32). Мориак беспощадно назвал то, что на самом деле подточило Агирре изнутри, лишило лицо благородства и до сих пор преследует его наследие. Это была горькая правда еще не закончившегося столетия: «После освобождения [Европы от фашизма] Хосе Антонио де Агирре испил чашу до дна, когда понял, что Франко будут уважать, а очевидные победы демократических государств замалчивать и утаивать в самом сердце Запада; еще одна тщательно скрываемая победа — успех профессиональных армий и полицейских» (33). Несомненно, правда заключалась в том, что даже премьер-министр Франции, социалист, отказывался помочь Республике, позволяя Гитлеру и Муссолини открыто сражаться вместе с Франко, и что социалист Миттеран, которому до конца жизни удавалось скрывать сотрудничество с кровавым режимом Виши, будет одним из тех, кто в 1951 г. прикажет Агирре, чтобы баскское правительство в изгнании покинула здание на авеню Марсо в Париже, — поистине памятное место для антифашистского сопротивления — и предложит его Франко. За несколько недель до этого в последнем Рождественском послании Агирре обратился к баскам со следующими словами: «Народ познает себя в невзгодах». Подобно Христу, признавшемуся на Кресте, что Отец оставил его, что лучше не верить в Него и в конце концов признать, что нет большого Другого, Агирре признался перед смертью, что народ должен учиться на невзгодах, чтобы познать себя, то есть, знать, что в политике нет большого Другого вне вашей собственной воли и веры.

Во всем соединении антропологической романтики и исторической трагедии события, рассказанные здесь, сжато можно выразить в нечто с пометкой век Герники — наподобие миниатюрной версии «проклятого века» Бадью (34). На совести этого века лежат преступления холокоста, которому предшествовала бомбардировка баскского города — мессианский момент, сжавший и подчистивший историю. Это век, который начался с Ленина в 1917 г., дошел до высшей точки со Сталиным в 1930-е гг. и Гитлером в 1942—1945 гг. и подошел к концу со смертью Мао в 1976 г.; век, в котором капитализм и мировой рынок одержали победу. Этот век еще до сих пор не закончился, и одна из причин — Герника/Бильбао, отголоски которых до сих пор слышны там. Бадью дал вполне подходящее описание гражданской войны в Испании, как «духовной миниатюры целого века» (35). Задача, требующая максимума усилий, состоит в том, чтобы описать логику, стоящую за тем, что сделало возможным катастрофу Герники. Вкратце наша задача — подчеркнуть, как мыслит варварство и то, что мы еще не изжили его.

Один из способов ознакомиться с разнообразием связей между большой историей на европейских и мировых театрах военных действий и малой историей «маргинальных» стран таких, как Страна Басков, это — предположить, что периферийную страну можно использовать как испытательный полигон для больших нарративов и основных ценностей центра — «экспериментального ужаса», как выразился Черчилль о Гернике. Но ужас вышел далеко за пределы того, что творили нацисты по приказу Франко; он проявился также в том, что Великобритания, Франция и остальные цивилизованные государства ничего не сделали, чтобы предотвратить преступные планы, четко выраженные европейским фашизмом. «Человеколюбие» по существу превратилось в маску, скрывавшую полное игнорирование тяжелой участи жертв фашизма, что ставит вопрос, сформулированный Камю в конце Второй мировой войны, когда он отошел от векового понятия «справедливой войны». У него возникло особое отвращение к абстрактной роли государства, служившего узакониванию убийства и зловещей роли военной техники смертельного поражения на службе национальной безопасности. Мы живем, пишет он, «в мире абстракций, бюро и механизмов, абсолютных идей и примитивного мессианства. Мы задыхаемся среди людей, которые думают, что они абсолютно правы, будь то механизмы или идеи» (36). Техника не только увеличивает смертоносность оружия, но и уничтожает свидетельства, отдаляя палачей от их преступных деяний. «Бомбардировочные эскадрильи союзников могли сравнять с землей квартал за кварталом немецких городов, а затем возвратиться в офицерские клубы, чтобы отпраздновать это событие. Сегодня сотни тысяч инженеров конструируют и производят оружие массового поражения, такое как атомная подводная лодка «Трайдент», которую архиепископ Раймонд Хунтхаузен описал как «Аушвиц из Пьюджет-Саунд». Эту работу выполняют в удобных офисах с кондиционированным воздухом, где испытывают оружие, играют в военные игры и рассчитывают мегасмерти на компьютерах» (37). Правительственная бюрократия принимает решения, поэтому отдельным людям ничто не мешает отрицать свою ответственность за потенциальные последствия такого оружия. Таким образом, массовое уничтожение планируется без свидетелей, и, следовательно, все невиновны. На это Камю отвечает: «Мы все виноваты». Добродетельная идеология на защите демократии и западной цивилизации, поддерживаемая разумом и наукой, является ничем иным, как маскировкой убийства, так как «всегда есть причины убить человека». Грязной тайной было то, что во имя цивилизации и демократии, союзники думали то же самое об абсурдных оправданиях для убийства невинных гражданских лиц, когда под угрозой находилась военная победа, и фактически действовали так же, используя все имеющиеся в наличии технические средства, включая первую атомную бомбардировку.

Расширенные временные рамки для этого «века» следует, пожалуй, отнести к Робеспьеру, создателю слова «террорист», и распространить его на современную «войну с террором». Французская революция нанесла прямой «террористический» удар по правам французских басков; зарождение ЭТА непосредственно связано с десятилетиями диктатуры Франко после поражения Испанской республики. Живучесть ЭТА после восстановления демократии в Испании можно рассматривать как перевернутое продолжение Герники и как напоминание о том, что история ужаса все еще с нами. В конце концов, главным вопросом в этом веке террора, является, как кажется, неразрешимость конфликта между жизнью и смертью. 

В сущности, век Герники — это век важных разрывов в культурных, познавательных и эмоциональных связях тех, кто живет в наше время. Ключевым словом, подводящим итог этой истории, является кризис. В жизненно важных аспектах мышления, искусства, общности и духовности этот век навязал нам ощущение глубокого кризиса. Вакуум, оставленный исчезающими великими нарративами Бога, Народа и Семьи, сдает позиции веку, определяемому, по словам Алена Бадью, страстью к реальному. Агирре и Айта Пачи — личности такого кризиса, ввергнутые в страсть ради травмирующего реального.

Среди людей, которые 27 марта 1960 г., преодолев препоны франкистской полиции, посетили похороны Агирре в Сен-Жан-де-Люсе, был христианин, встречавшийся с ним в окопах и питавший к нему глубокое восхищение — Айта Пачи. Если бы не его аура святости, он являл бы собой комическую фигуру более уместную в средние века, чем в двадцатый век. Стеснительный замкнутый человек, избегавший смотреть в глаза и не способный поддерживать любой разговор, не связанный с молитвой. Он был моим духовником в год послушничества, в течение которого я готовился стать монахом-пассионистом. Его назидания вкупе с внешностью часто вызывали смех у нас, студентов. Айта Пачи пришел бы в ужас, если бы узнал, что скоро, вместо того чтобы преуспеть на пути к святости, я оставлю монашеский образ жизни и полностью утрачу религиозную веру. Его архаичные религиозные представления были трогательными руинами давно ушедших времен, и все в его вере и героизме казалось удаленными от настоящего времени. И все-таки, вероятно, больше всего Агирре хотел бы, чтобы на его похоронах присутствовал Айта Пачи. Агирре был абсолютно современным человеком; его признавали самым влиятельным политиком в международном масштабе из всех видных деятелей, эмигрировавших из Республики. Он принимал активное участие в формировании Организации Объединенных Наций и первых шагах Европейского союза. Его незыблемые католические и демократические принципы, а также магнетическая личность производили неизгладимое впечатление как на союзников, так и на политических врагов. Среди его личных друзей были высокопоставленные американские и европейские государственные и политические деятели, а также интеллектуалы масштаба Мориака или Мунье. Айта Пачи, с другой стороны, был полностью человеком предмодернизма, не только не сведущим в политике и международных делах своего времени, но и цепляющимся за безнадежно фетишистские и давно ушедшие формы религиозности. Однако никто другой не мог быть лучшим свидетелем страсти и воскрешения Агирре, чем Айта Пачи, капеллан, который вместе с солдатами Агирре стоял на поле страшных битв у Эрмуа и Герники. Айта Пачи был трогательным человеком в самом буквально смысле слова, и никто не мог так явно облечь в собственную плоть и кровь травмирующий кризис религиозности и национализма басков в двадцатом, «проклятом веке». Объединял их не столько религиозный дискурс или политическая идеология, сколько причиняющая страдания внутренняя сущность их баскскости в центре фашистской Европы. Пропасть между христианскими и националистическими субъективностями басков и их христианских и националистических врагов (которая символически отображена различными видами использования символов креста, свастики и дерева Герники) располагалась на уровне лакановского (бессознательного) реального, а не уровне воображаемого или символического. Они признавали друг в друге — в безгласном и исступленном воплощении религиозной веры Айта Пачи и выразительной демонстрации националистических и демократических принципов Агирре — общую травму субъективностей, когда они находились в современной Европе. Истинный дар Айта Пачи тем, кто знал его, заключался именно в нечеловечности его религиозной радикальности. Он был обращен к Богу таким травмирующим образом, что немедленно превратился в нечеловеческую фигуру комедии и ужаса (38). Вот почему, несмотря на чувство страха, которое вызывает во мне аберрационная форма религиозности Айта Пачи, я не могу не любить этого человека и не восхищаться его борьбой с фашизмом, когда я представляю, как он возносит к небу окровавленный крест, чтобы остановить самолеты фон Рихтгофена. Все, к чему я стремлюсь — с помощью своих сочинений и атеизма — быть травматически верным его наследию радикального, даже нечеловеческого, субъективного характера.

У гроба Агирре, когда к Мориаку пришло осознание того, что холокост еще не закончился, что век ужаса живет и здравствует, маскируясь такими словами, как «демократия», «популизм» и даже «социализм», он не удержался от вскрика: «Какой вид!» — ибо в погасшем лице Агирре ему открылось ясное видение ада.

(1) Orwell, George, “Looking Back on the Spanish War”, в: Orwell, Sonia and Angus, Ian, eds., The Collected Essays, Journalism and Letters of George Orwell. Vol. II. My Country Right or Left 1940—1943. New York: Harcourt, Brace & World, Inc., 1968. P. 262-263.
(2) Rankin, p. 106.
(3) Rankin, p. 146.
(4) Rankin, p. 80.
(5) Aguirre, p. 82.
(6) Bowers, Claude. My Mission to Spain: Watching the Rehearsal for World War II. Simon and Schuster New York, 1954. P. 339.
(7) Rankin, p. 117.
(8) Maier, p. 85.
(9) Цит. по: Ibarzabal, p. 113.
(10) Raguer, p. 105.
(11) Цит. по: из Raguer, p. 111.
(12) Zizek, Repeating Lenin, p. 26.
(13) Цит. по: из Raguer, p. 143.
(14) Цит. по: Thomas, George, Witts M. Gernika: The Crucible of World War II. New York: Ballantine Books, 1975. P. VII.
(15) См. Thomas, Hugh, The Spanish Civil War: «В 1946 г. Геринг признался, что Герника была испытательным полигоном для немцев. На самом деле, Герника могла послужить военной целью, но... ужасающие последствия действий». Цит. по: Maier, p. 11.
(16) Цит. по: Maier, p. 84.
(17) Rankin, p. 135.
(18) Steer, p. 365-366.
(19) Bowers, p. 340.
(20) Bowers, p. 343.
(21) Bowers, p. 334.
(22) Bowers, p. 347.
(23) Ежедневная газета «Ла Тарде» от 26 апреля 1937 г., цит. по: Arrien, Gregorio. Niños vascos evacuados a Gran Bretgaña, 1937—1940. Bilbao: Asociación de Niños Evacuados el 37, 1991. P. 32.
(24) Bowers, p. 347.
(25) Bowers, p. 353.
(26) Aguirre, p. 29.
(27) Aguirre, p. 35.
(28) Aguirre, p. 35.
(29) Aguirre, p. 42.
(30) Aguirre, p. 110, 167.
(31) Clark, p. 14.
(32) Цит. по: Martin de Ugalde, p. 58.
(33) Anasagasti, Iñaki, ed. Conversaciones sobre José Antonio Aguirre. Bilbao: Idatz Ekintza, 1983. P. 292.
(34) The Century, p. 2.
(35) P. 22.
(36) Camus, Neither Victims nor Executioners, p. 29.
(37) См. Scott Kennedy R., Klotz-Chamberlin, Peter, “An Ethic Superior to Murder”, в: Camus, Neither Victims nor Executioners, p. 9.
(38) См. Zizek, p. 89-90, в: Christianity as the religion of love and comedy.