В назначенный час мы позвонили. Лусия любезно, приветливо и без спешки говорит с нами из Мюнхена, где она является прима-балериной оперного театра. Редко бывает, чтобы в человеке столь рано расцвели стремление, талант или дар. В беседе с Лусией рождается чувство, что она решила быть балериной еще до рождения.

— Вы родились в Сумайе в конце марта 1975 года, с намерением стать балериной…

— (Улыбается) Пожалуй, я бы сказала, что это было в начале весны. Действительно, я не помню, когда именно во мне возникло желание стать балериной. Во мне всегда это было, и у меня нет чувства, что когда-либо я хотела быть кем-то другим.

— Может быть, в далеком детстве кто-нибудь привил вам любовь к танцу?

— Нет, что вы, в моей семье не было никого, кто имел бы отношение к искусству, тем более к танцу...

— Тогда откуда взялось в вас это желание стать балериной?

— На самом деле, девочкой я говорила не «я хочу стать балериной», а «я буду балериной». Во мне всегда жила эта уверенность. Моя мать обычно рассказывает, что, когда в детстве я принималась плакать, единственное, что меня успокаивало — старинная шкатулка, из тех, в которых при поднятии крышки играет музыка и танцует балерина, кружащаяся с помощью системы магнитов. Я могла наблюдать за ее вращением часами. В действительности я не знаю, откуда ко мне могла прийти любовь к танцу, потому что в то время и по телевидению его не показывали, и у меня не было никакого с танцем контакта. Так что неизвестно, откуда это взялось, думаю, что так было изначально. Для меня танец — это потребность, без него я себя не мыслила.

— Но в пятилетнем возрасте вы начинаете посещать икастолу в Сумайе…

— Уже тогда я просила мою мать отвезти меня в Сарауц или куда-нибудь, где бы я могла учиться балету. Я помню, что, когда мы видели в каком-нибудь журнале принцессу Грейс Келли в школе Монте-Карло, я говорила матери, что мне хочется туда поехать, а она мне отвечала, смеясь: «да, разумеется, я отвезу тебя когда-нибудь к этим девочкам». А я ужасно сердилась и говорила: «ты смеешься надо мной, не воспринимаешь меня всерьез». И так, пока не открыли частную балетную школу в Сумайе (в которую, кстати говоря, я записалась первой) и я не стала заниматься балетом.

— Так что в каком возрасте вы начали заниматься?

— Ну, относительно поздно, потому что мне исполнилось девять лет. Я начала заниматься с Майте — молодой девушкой, дававшей нам еженедельные уроки, и с первого дня ее поразило мое отношение к делу. Благодаря ей два года спустя удалось убедить мою аму повезти меня в Таррагону на балетные курсы. В то время все говорили моей матери, что я красива, что во мне что-то есть… но она всем отвечала: конечно, отчего же нет, в Сумайе это нетрудно. В этом отношении она была настроена довольно скептически и не слишком серьезно воспринимала мое решение стать балериной. Но моя страсть к танцу была настолько сильна, что она решила ехать в Таррагону, чтобы дать мне хороший урок и чтобы при виде более способных девочек у меня выветрились из головы все фантазии.

— Весьма «по-гипускоански»…

— (Смеется) Да, она очень практичная женщина, и не хотела, чтобы у меня гулял ветер в голове, и чтобы я вообразила себя той, кем не могла быть. И вот во время каникул мы отправились в Таррагону и там урок получила она, потому что все неожиданно рассыпались в похвалах и стали ей говорить, что у меня настоящий талант. Я была счастлива, занимаясь каждый день, но, думаю, для моей матери эти каникулы были тяжелым периодом, мир для нее рушился.

— И тогда она согласилась с тем, что вы будете балериной.

— Ну, она отдала себе в этом отчет. Все ей говорили, что это ее ответственность, потому что за всякой хорошей балериной всегда стоит ее мать, которая ее понимает, ей помогает и поддерживает. Дело в том, что для моей матери это была неожиданность, и она не знала, как это принять. Представь себе, ведь речь идет о девочке из Сумайи.

— У вас есть братья или сестры?

— Да, у меня есть сестра, двумя годами старше меня.

— Так что обнаружилось, что в семье младшая, одиннадцати лет, дочь, обладает талантом… Как это восприняла ваша мать?

— Когда мы были в Таррагоне, ей говорили, чтобы она отвезла меня в барселонский Лисео, на что она ответила, что это невозможно… и так, предлагая то то, то другое, ей посоветовали отдать меня в Доностию, в студию Менчу Медель.

— Таким образом вы поступили в «Талию», и началась ваша настоящая карьера.

— Ну да, так все началось. Мне очень повезло, что я попала к Менчу. Это удивительный человек, влюбленный в танец, что очень успокоило мою мать. Она видела, что Менчу профессионал в своем деле и занимается им с ясной головой, вкладывая и сердце, и душу. Поэтому постепенно Менчу завоевала ее доверие, мы начали с двух занятий в неделю, а в конце концов стали ездить из Сумайи в Доностию каждый день.

— Но вы были еще ребенком…

— Да, в Сумайе многие считали, что моя мать сошла с ума. Но она успокаивала меня, говоря, что она из Аспейтии и ей все равно, что будут говорить. Так прошло два года, пока Менчу не сказала моей матери, что она не может больше меня учить и я должна двигаться дальше. Мама очень переживала, ведь я была маленькой и ласковой. «У Лусии данные... — говорила ей Менчу. — Ей пора покинуть гнездо». Моя мать сопротивлялась, зная, что все остаются до пятнадцати, шестнадцати лет... Поехать в Мадрид означало смелый шаг и большое усилие, но я подготовилась и получила две стипендии: одну — Форального совета Гипускоа, а вторую — правительства Страны Басков.

— И как вы готовились?

— Ну, в тринадцать лет я уехала в Доностию. В том году я поселилась у одной сеньоры, жившей прямо возле школы и привыкшей принимать у себя студентов. И так я проводила там целую неделю и возвращалась домой на выходные. Я помню первое воскресенье, которое провела одна. Это было первое воскресенье, как раз перед началом занятий в школе в Доностии, куда привезла меня мать, и я осталась одна в комнате. Я помню, что тот день был самым тяжелым из всех, я осознала, что если я хочу танцевать, кончился мой дом, кончилась моя семья, кончилась Сумайя, кончилось всё. Это было внезапно, я осознала это внезапно. Необходимость остаться в тринадцать лет одной, в новой школе, где никого не знаешь... такое неожиданное взросление и понимание того, что всю жизнь будешь так: в одиночестве. Я провела несколько ужасных часов, выплакав все, что было нужно, и когда на следующий день приехала мама (она навестила меня в понедельник вечером) и спросила меня: «ты по-прежнему считаешь, что это того стоит?», я ответила «да». На это она сказала: «старайся, но помни, что если однажды ты не выдержишь, то не должна чувствовать себя виноватой и что-то объяснять, просто вернешься и все». Мне было очень трудно, но если хочешь чего-то добиться, приходится платить; для меня это был собственный выбор, но для моей семьи это было навязанное решение, и им оно давалось гораздо труднее.

— Так что переезд в Мадрид, труппа Виктора Ульяте…

— Не были для меня чем-то новым. Я уже знала, что значит быть одной. Но была счастлива, потому что могла целыми днями танцевать. На самом деле, все произошло очень быстро, ведь уже через год я танцевала у Виктора Ульяте.

— Насколько известно, в коллективе Виктора Ульяте все строится на суровой дисциплине и скрупулезности, вам пришлось к этому как-то приспосабливаться?

— Мне нет, поскольку с того самого дня, как я впервые встала к станку в Сумайе, я отнеслась к танцу с редкой для своего возраста серьезностью. С самого начала я осознавала это как труд. Помню, что на выпускном вечере в «Талии» — балетной студии Менчу — мы делали станок перед родителями в качестве зрителей, а потом танцевали. Девочки обычно выходили и улыбались своим родным, но я даже не смотрела в их сторону. Моя мать иногда замечала мне, несколько обиженная: «послушай, все девочки здороваются со своими, а ты даже на меня не смотришь», на что я ей отвечала, что «я работаю». Как ни была сурова дисциплина у Виктора Ульяте, она не могла меня подавить, напротив, я все эти годы я продолжаю ей следовать. Более того, сегодня, в моей четвертой труппе, я не представляю себе, как можно не выучить какое-нибудь па на уроке, ведь если не выучишь, из-за тебя будет отставать вся труппа. Постоянно слышишь типичные отговорки «я устал», «вчера у меня был спектакль...», а я этого себе не представляю, мне никогда не приходилось прибегать ни к чему подобному.

— В самом деле, глядя со стороны, кажется, что мир танца очень суровый, крайне жесткий. Как жить с тем, что твое тело одновременно рабочий инструмент и живой организм?

— Думаю, что здесь следует ясно понимать свое призвание. В моем случае я не курю, не пью, мне не нравятся продолжительные вечеринки до утра, так как я устаю и думаю о том, что потеряю следующий день, не знаю, мне не трудно быть балериной. Если мы сложим часы, проводимые мной на сцене, мой рабочий день равен рабочему дню трех танцовщиц, то есть в моей труппе я работаю за двоих, а в свободные дни я на гастролях, концертах, в пути... чтобы представить: в сентябре у меня был только один выходной. Работа наполняет меня энергией. Для меня мучительнее лежать на диване, чем танцевать. Разумеется, я устаю, но это нормально для моей жизни, нормально уставать от того, что я делаю! (смеется).

— А как сочетается Ваша профессиональная и личная жизнь?

— Мне очень повезло, что мой муж тоже танцовщик и во всем меня понимает. Представь себе, что твой супруг не из этого круга и ты говоришь ему: «ах, милый, в этом месяце у меня только один выходной, так что позабудь обо всем, что планировал». В этом отношении быть парой танцовщиков (и партнерами на сцене), все эти выходные, когда я отдыхаю, мы проводим вместе, и для нас они как маленькие приключения: эти выходные в Греции, в следующий раз — Париж, в другой раз — Украина... У нас также много свободных часов между спектаклями и репетициями. С другой стороны, счастье иметь мужа, который работает вместе с тобой, ведь множество прекрасных переживаний, которые, как правило, нельзя разделить ни с кем, мы проживаем их вместе.

— А дети?

— Я полностью «за».

— Однако ребенку ты не сможешь сказать «у мамы для тебя лишь один день в месяц».

— (Смеется). Ну, я ведь двадцать лет уже этим занимаюсь. Приоритеты меняются, сначала все внове: концертное выступление, приглашение в труппу, все новое. В тридцать пять лет, со всем пройденным, мало что для меня в новинку. Сейчас я хочу больше сосредоточиться на своей личной жизни. Кроме того, я весьма реалистична, это же профессия, в которой любят тебя за то, что ты делаешь, а не за то, кто ты есть. Постепенно я должна думать о том, как добиться баланса: танцевать меньше и жить больше, потому что это будущее, которое ожидает танцовщика, нельзя танцевать до 60 лет. Думаю, кроме того, биологические часы показывают мне, как женщине... Конечно, я буду продолжать танцевать, но потому, для меня это способ самовыражения.

— Раз мы говорим о будущем, какое чувство у тебя вызывает современная молодежь западного общества?

— Есть всякое, как и во всех измерениях жизни. Но я думаю, что по сравнению с нашим временем произошел гигантский переворот в сознании. Сейчас, как мне кажется, желают достичь всего без малейшего усилия, хотят всего «сию минуту», все должно достаться легко. Я меняла труппы, страны, подходы к работе, потому что мне было ясно, что это обогащает и делает меня той, кто я есть. Думаю, что сейчас слишком много конформизма, несколько ослабли эти «когти», которые заставляют тебя совершенствоваться в твоем деле.

— Танец жизненно необходим людям?

— Как тебе сказать... Полагаю, да. В моем случае я не представляю себе пассивного образа жизни, ведь я чрезвычайно активна. Нечто похожее происходит с автомобильным аккумулятором, чем больше работы, тем больше энергии я создаю сама в себе.

— Вам известна какая-нибудь дисциплина, которая бы изучала культуры через их танцы?

— Думаю, что она должна возникнуть, потому что, судя по истории, во всех странах танец всегда был способом выражения, как им могло быть слово, как им мог быть любой артистический образ действий. Танец всегда был способом выражения, раскрепощением, эмоцией, праздником. Начиная с доисторических времен, когда хотели выразить что-либо, двигали телом, следуя определенному ритму, со звуком, с музыкой. Развитие танца на протяжении времени многое объясняет в отношении культур... Деревенский люд, аристократия, — каждый двигался по-своему, но все могли это делать, все могли петь и плясать.

— Возможно ли реконструировать исчезнувшие хореографии? Откуда известно, как танцевали тот или иной танец?

— Да, конечно, возможно. Есть рукописи, которые нелегко поддаются расшифровке. Например, в последней версии «Корсара» мы приняли изначальную хореографию, содержащуюся в одной книге, которую можно найти только в Бостонском музее. Проблема в том, что крайне мало людей разбирается в таких шифрах.

— Имеет ли смысл придерживаться этих хореографий в том виде, в каком они были созданы?

— Это спорный вопрос. Я за адаптацию, так как сейчас танцуют не так, как сто лет назад, и даже не так, как пятьдесят лет назад... и если бы устроили все так, как делалось тогда, мы попали бы в нелепое положение, потому что это выглядело бы вне всякого контекста. Разумеется, можно придерживаться па, но осовремененного. Чтобы объяснить то, что я говорю, представь себе, что мы обращаемся к сюжету немого кино, чтобы сделать сегодняшнее кино, однако предлагаем актерам действовать, как сто лет назад, но разговаривая. Мы создали бы совершенно экстравагантное зрелище, с переигрыванием, пантомимами... а сейчас актер работает, заставляя верить в свою роль. С танцем происходит то же самое, можно создать ту же хореографию, но в адаптированном виде, учитывая то, как двигаются люди сегодня и как они ведут себя сегодня.

— Говоря о танце, различаются ли народные танцы и балет?

— Народные танцы во многих случаях — основа классического танца, в баскском танце есть множество па, которые послужили основой для балетных па, и они существовали задолго до появления классического балета. Никогда не следует недооценивать народные танцы, потому что они — та же сущность, оформившаяся в другой тональности, в иных условиях.

Euskonews. № 556. 2010 (http://www.euskonews.com)