|
|
|
Caravaggio gustatzen zait. Batez ere gustatzen zait nola zaintzen dituen detaileak. Arreta jartzen ez baduzu, guztiz ohartu gabe igarotzen diren detaileak. Adibidez, margo-lan batean agertzen den idazkia. Laud jolearen bertsio batean, San Petersburgoko Ermitage museoan gordetzen den bertsioan, badago esaldi bat koadroaren azpialdeko partituran idatzia: “Voi sapete chio v’amo”, jakin ezazue maite zaituztedala. Margo-lanaren bigarren bertsioan, New York-eko Metropolitan Museum-en gordetzen dena, idazkia ez da agertzen; eta lerro izkribatua igar badaiteke ere, guztiz irakurtezina da. Caravaggiorentzat keinuak funtsezkoena ziren. Behin ikusi zuen nola ateratzen zuten ibaitik prostituta ito baten gorpua. Ezin zuen burutik kendu hilotzaren adierazpena. Eta adierazpen horixe erabili zuen Andra Mari Hila-ren andra maria irudikatzeko. Margolari batek eszena hori gau giroan aurkezten zuen lehen aldia zen. |
Мне нравится Караваджо. Особенно его внимание к деталям. Их, если не приглядываться, и не заметишь. Вот надпись на одной из картин — «Лютнисте», хранящемся в Эрмитаже в Санкт-Петербурге. На нотах в нижней части холста фраза: «Voi sapete chio v’amo». Знайте, что я вас люблю. На другом варианте картины — из нью-йоркского Музея Метрополитен — надписи нет; едва различимая строчка совершенно неразборчива. Для Караваджо не было ничего важнее жестов. Однажды он увидел, как из реки тащили тело утонувшей проститутки. Выражение лица утопленницы не шло у него из головы. Оно стало лицом Богоматери в «Смерти Марии». Впервые в истории живописи художник изобразил этот сюжет в виде ночной сцены. |
Behin bakarrik egon zen Caravaggio guztien onarpena jasotzeko zorian. San Pedro Basilikarako Andra Mari bat margotzeko enkargua jaso zuen. Bere bizitzako aukera zen. Garai hartan San Pedro zen kristautasunaren elizarik handiena eta Erroma munduko erdigunea. Zamaltzainen Andra Maria margotu behar zuen. Babesleen aholkuei jaramonik egin gabe, Andra Maria irudikatu zuen garbitzaile baten jantzi bilduaz eta Santa Ana ijito zaharra. Jesus umea biluzik agertzen zen. Espero zen bezala, margo-lana ez zuten onartu. |
Только однажды Караваджо был близок к успеху. Ему заказали образ Богоматери для базилики святого Петра. То была уникальная возможность. В то время собор святого Петра был самым большим христианским храмом, а Рим — центром мира. Караваджо поручили написать «Мадонну Палафреньери». Презрев советы своих покровителей, художник изобразил Богоматерь как прачку — в платье с подоткнутым подолом, а святую Анну в виде старой цыганки. Младенец Иисус представал обнаженным. Как можно было ожидать, картину отвергли. |
John Berger-ek dio Caravaggiok erlijioa eta gizarte kontuak nahasten zituela eta Elizako agintariak ez zirela harekin fio. Margo-lanetan, azpimarratzen du Berger-ek, pertsonaiak beti ukitzear daude. Luma batek ferekatzen du mutiko baten izterra. Arreta jartzen ez baduzu, ez duzu konturatzen. Andra Mariaren eskua umearen mantuaren azpian dago, astiro ferekatuz. Eta aingeru batek San Pedroren eskuari heltzen dio, prostituta batek edozein bezeroari helduko liokeen modu berean. Asko dira keinuak, eta gehienek erakusten dute desira erotikoa. |
Джон Бергер утверждает, что Караваджо, смешивавший религиозные и социальные вопросы, не пользовался доверием у церковных властей. Персонажи его картин, замечает Бергер, всегда на грани контакта. Вдруг случайно замечаешь, как перышко касается юношеского бедра. Ладонь Девы Марии под одеянием осторожно гладит младенца. Ангел тянет за руку святого Петра как какая-нибудь проститутка, увлекающая за собой клиента. Таких жестов множество, и большая их часть имеет эротический подтекст. |
Erabakiek markatzen dute gure bizitza. Erabaki gabe ezin izango genuke aurrera jo. Idazlearen zereginik latzena ere erabakiak hartzea da. Erabaki behar da zer esaten den eta zer ez, zein hitz ekarri testura eta zein baztertu. Poesia isiltasunarekiko jolasa da. Behar diren hitzak baino ez da erabili behar, beharrezkoak direnak baino ez, hizkuntzatik sortzen diren hitzak eta elkartzen direnak, elkarri esango baliote ”Voi sapete chio v’amo”. Jakin ezazue maite zaituztedala. Idazlearen hutsik txarrena gehiegi esatea da. Caravaggioren margo-lanetan bezala da, eskuen keinu horiek ez lukete zentzurik izango argiegiak balira. |
В жизни нам приходится выбирать. Без выбора мы не смогли бы жить дальше. Самое тяжкое в деле писателя — это выбор. Нужно решить, о чем следует сказать, о чем умолчать, какое слово прозвучит в тексте, какое исчезнет. Поэзия — игра с молчанием. Здесь нужны лишь самые точные, необходимые слова, растущие из речи и сплетающиеся между собой, будто шепча друг другу: «Voi sapete chio v’amo». Знайте, что я вас люблю. Многословие — худший из писательских пороков. Как в картинах Караваджо — жесты, будучи слишком очевидны, утратили бы всякий смысл. |
Duela milaka urte, antzinako lirika grekoan, Teognisek erakarpen bera abesten zuen, batez ere gizonen gorputzen artekoa. Guregana poema luzea izan zitekeenaren puskak besterik ez da heldu. Edo hobe esanda, bere poema eta besteen poema antologia bat. Teognisek, gaur egungo egiak abestu zituena, hala nola “asko dira lagunak jan edanean, baina kontu serio batean askoz gutxiagoak”, abestu zituen ere hau bezalako eszena eder eta hauskorrak: |
Много сотен лет назад в греческой архаической лирике Феогнид воспевал то же влечение тел друг к другу, в особенности мужских. До нас дошли лишь фрагменты того, что с большой долей вероятности было большой поэмой. Вернее, антологией собственных и чужих стихов. Феогнид, провозгласивший такие актуальные истины, как «Милых товарищей много найдешь за питьем и едою, важное дело начнешь — где они? Нет никого!», пел о прекрасном и хрупком: |
Zoriontsu hura, maiteminduta dagoela, itsasoaz ezer ez dakiena
eta berdin dio itsaso zabalean iluntzen ari dela. |
Счастлив тот, кто, влюбленный, пучины морской не боится,
И не взволнован он ночью, упавшей на море с небес. |
Teognisek momentua baino ez du irudikatzen. Bake momentua da. Eta horixe da betiko geratu den momentua, bi mila eta bostehun urte beranduago irakur dezakeguna. Ez digu kontatzen, agian, ekaitz batek itsaso zabalean harrapatu zituela, ez digu kontatzen ere, ziur aski, bi maitaleak itota hil zirela. |
Феогнид изобразил лишь одно мгновение, миг тишины. Но именно этот миг остался в веках, им мы проникаемся две с половиной тысячи лет спустя. Нам неизвестно, что было с возлюбленными до этого момента или мгновение спустя. Феогнид умалчивает о том, что, возможно, буря застигла их в открытом море, а также о том, что они, вероятно, утонули. |
Gogoratzen dut nire amamak abesten zuen kanta zaharra, errekaren ondoko etxe zaharrean. Amama hil zen eta etxea eraitsi zuten. Errekak bakarrik segitzen du hor. Abestia deitzen zen Txatxamatxalinatxu. Emakume baten izena da. Lehenengo bertsoan kontatzen da Txatxamatxalinatxu jaio zen urte berean liskarra egon zela arrantzale kofradia eta udalaren artean, jaiotzak garai txarraren etorrera markatuko balu bezala. Beste bertsioetan gatazka sortzen da ez emakumea jaiotzean, baizik eta ezkontzean. Baina nahi nuke abesti horren beste zatitxo bat gogoratu. |
Я вспоминаю песню, которую пела моя бабка в cтаром доме у реки. Бабка умерла, дом снесли. Река по-прежнему там. Песня называлась «Чачамачалиначу» — так звали девушку. В первом куплете поется, что в год, когда родилась Чачамачалиначу, между рыбацкой артелью и аюнтамьенто завязалась тяжба, рождение девушки будто отмечало начало тяжелой поры. В других вариантах песни спор разгорелся не с рождением героини, а в год ее свадьбы. Но дальше в песне поется: |
Tirikitena, baltxa morena,
ontza bat txokolate goizian onena. |
Тирикитена, смугла и черна ты,
Утром нет ничего лучше унции шоколада. |
Baltxa morena eta txokolatearen arteko loturak badauzka zantzu erotikoak. Azal beltzaranak, kolore beltzak, horretarako gonbidatzen dute. Ez ditugu ahaztu behar, adibidez, Mila eta bat gau hartako hiru tunikak, nola maitaleak biluztean hiru tunika eranzten dituen, bata bestearen segidan. Lehena zuria da, bigarrena gorria, eta hirugarrena beltza. |
Слова смугла и черна и шоколад связывает эротический смысл. Смуглая кожа и черный цвет наводят на эту мысль. Вспомним хотя бы три туники из «Тысячи и одной ночи», когда любовник, обнажаясь, срывает их с себя одну за другой. Первая туника белого цвета, вторая — красного, третья — черного. |
XVIII. mendean txokolatea gaizki ikusten zen. Ez zen moral aldetik onargarria. Garai hartako sermoiak kontuan baditugu, txokolatearen erreferentzia bat baino gehiago daude, eta fededunei ohartarazten zaie ez jateko, bekatutzat hartzen da eta. Ez dakigu arrazoia, jende gehienarentzat garestiegia zela edo beste bekatu ilunagoekin harremanak zituela. Kontua da txokolatea ospe txarrekoa zela. |
В XVIII веке шоколад пользовался дурной славой. Употребление его считалось аморальным. Шоколад не раз упоминается в проповедях того времени, в которых верующих призывают не есть его, усматривая в том прегрешение. Мы не знаем, потому ли, что для большей части населения он был слишком дорог, или же потому, что имел отношение к другим, более темным грехам. Как бы то ни было, у шоколада была не лучшая репутация. |
Aita Larramendik, gramatikari eta jesuita, esku ezkerra erabiltzen zuelako ospea zeukan. Besteentzat bekatua zena, berarentzat ez zen hainbesterako. Adibidez, dantzak maite zituen eta ez zuen adore askorik gastatzen elikako arkupetan gauez dantza egin zezaketen sinesleei inguratzen zituen arriskuaz ohartarazten. Txokolateari zegokionean, gauza bera egiten zuen. Ez zuen bekatutzat hartzen. Areago, txokolatea gustatzen zitzaion eta noiz behinka dastatzen zuen; bere apeta zen. |
Падре Ларраменди, грамматик и иезуит, слыл большим либералом. То, что для других было грехом, он таковым не считал. Так, ему очень нравились танцы, и он не слишком усердствовал, предупреждая прихожан об опасностях, подстерегающих тех, кто танцует по ночам на церковной паперти. Точно так же и с шоколадом. Он не считал его греховным. Мало того. Он любил шоколад и лакомился им время от времени; такая была у него причуда. |
Larramendi zendu zenean, burukoaren azpian aurkitu zuten txokolate ontza bat. Hainbat egunetan hil-zorian egon zen. Horixe izan zen bere azken apeta. Aurkikuntzak sortu zuen eztabaida handia ordenan. Zenbait jesuitek argudiatzen zuten Larramendik bekatu egin zuela hil-ohean eta beraz, ezin zutela lurperatu kristau erritoaren bidez. Gorpuak hartu beharko luke atseden hilerriko harresitik at. Beste batzuek defendatzen zuten gramatikaria bezalako pertsona garrantzitsu batek ezin zuela halako iraina jasan. Azkenean zuhurtasuna garaitu zen eta agintari jesuitek Larramendiri zuritu zioten bere azken nahikeria. |
Когда Ларраменди умер, под подушкой у него нашли унцию шоколада. Агония продолжалась несколько дней. Это был последний его каприз. Находка вызвала жаркие споры в конгрегации. Некоторые иезуиты доказывали, что Ларраменди согрешил на смертном одре, и, следовательно, его нельзя хоронить по христианскому обряду. Телу его следует упокоиться за стеной кладбища. Другие считали, что столь известный человек не заслуживает подобного наказания. В конце концов здравый смысл восторжествовал, и отцы иезуиты простили Ларраменди его последнюю прихоть. |
Poema Aita Larramendiren hil-ohean aurkitu zuten txokolate ontza horren modukoa da. Poema erritmoa da, egitura da, baina batez ere zentzua da. Poema batek beti ekartzen du zerbait berri. Eta, batez ere, poema heltzen zaio irakurleari bat-batean, Larramendiren burukoaren azpian aurkitu zuten txokolate ontza horren moduan, txokolate ontza txikia, iluna eta goxoa. |
Стихотворение подобно унции шоколада, найденной на смертном одре падре Ларраменди. Стихотворение — это ритм, композиция, но прежде всего смысл. Оно всегда несет нечто новое. А главное, стихи являются перед читателем вдруг, внезапно, как та унция шоколада, которую нашли под подушкой у Ларраменди — крошечная, темная и сладкая. |
Kirmen Uribe. Mientras tanto cogeme la mano. Coleccion Visor de Poesia. Madrid: Visor Libros, 2008. Narrazioa gaztelaniaz idatzita dago. Euskarazko itzulpena Roberto Serranok egin du. Errusieraren itzulpena Zoia Khibrikovarena da. |
Kirmen Uribe. Mientras tanto cogeme la mano. Coleccion Visor de Poesia. Madrid: Visor Libros, 2008. Рассказ написан на испанском языке. Перевод на баскский язык выполнен Роберто Серрано. На русский язык перевела Зоя Хибрикова. |
